Властелин Колец (Перевод В. С. Муравьева, А. А. Кистяковского) - Толкин Джон Рональд Руэл - Страница 284

– И все же думаю, что не по силам, – сказал Гэндальф. – Если б я так не думал, я просто прислал бы его сюда тебе на хранение, и дело с концом. А послушав тебя, скажу: Боромир и тот внушал мне больше доверия. Погоди, не гневись! Себе я тоже ничуть не доверяю, я отказался принять его в дар. Ты силен духом, Денэтор, и пока еще властен над собой, хоть и не во всем, но оно сильнее тебя. Схорони ты его в горной глуби под Миндоллуином, оно и оттуда испепелило бы твой рассудок, ибо велика его мощь в наступающей тьме, велика и еще растет с приближением тех, кто чернее тьмы.

Горящие глаза Денэтора были устремлены на Гэндальфа, и Пин вновь ощутил, как скрестились их взгляды, на этот раз сущие клинки – казалось, даже искры вспыхивали. Ему стало страшно: чего доброго, гром грянет. Но Денэтор вдруг откинулся в кресле, и взор его потух. Он пожал плечами.

– Если бы я! Если бы ты! – сказал он. – Пустые речи начинаются с «если». Оно исчезло во тьме, со временем узнаем, что сталось с ним и что ожидает нас. Очень скоро узнаем… А пока что будем воевать с Врагом кто как умеет, доколе хватит надежды; потом хватило бы мужества умереть свободными. – Он обернулся к Фарамиру. – Крепка ли рать в Осгилиате?

– Мала, – сказал Фарамир. – Я, как ты помнишь, выслал им на подмогу свою итилийскую дружину.

– Еще надо послать людей, – сказал Денэтор. – Туда обрушится первый удар. Им бы нужен воевода понадежнее.

– Не только им, везде нужен, – сказал Фарамир и вздохнул. – Как тяжко думать о брате, которого я тоже любил! – Он поднялся. – Позволь мне идти, отец? – и, шатнувшись, оперся на отцовское кресло.

– Я вижу, ты устал, – сказал Денэтор. – Мне говорили, что ты примчался издалека и лютые призраки кружили над тобой.

– Не будем вспоминать об этом! – сказал Фарамир.

– Так не будем же, – подтвердил Денэтор. – Иди отдыхай, сколько время позволит. Завтра придется еще труднее.

Все трое удалились из покоя Градоправителя – и то сказать, времени на отдых оставалось немного. В беззвездной темноте Гэндальф с Пином, который нес маленький фонарь, брели к своему жилищу. По дороге ни тот, ни другой не промолвил ни слова, и, лишь притворив дверь, Пин робко тронул руку Гэндальфа.

– Скажи мне, – попросил он, – хоть какая-то надежда есть? Я про Фродо, ну, и про нас тоже, но сперва про него.

Гэндальф положил руку на голову Пина.

– Особой надежды никогда не было, – ответил он. – Только безрассудная, это Денэтор верно сказал. И когда я услышал про Кирит-Унгол… – Он осекся и подошел к окну, будто хотел проникнуть взглядом сквозь мрак на востоке. – Кирит-Унгол! – пробормотал он. – Зачем они туда пошли, хотел бы я знать? – Он обернулся. – При этих словах, Пин, у меня дыханье перехватило. А вот подумавши, сдается мне, что вести Фарамира не так уж безнадежны. Сомненья нет: когда Враг начал войну, как наметил, Фродо ему еще не попался. Стало быть, теперь он день за днем будет шарить Багровым Оком по сторонам, за пределами Мордора. Но знаешь ли, Пин, я издали чую, что он поспешил и даже, как ни странно, испугался. Что-то все же случилось, что-то его встревожило…

Гэндальф задумался.

– Может быть, – проговорил он. – Может быть, дружок, и твоя дурость пригодилась. Погоди-ка: пять, кажется, дней назад он узнал, что мы разделались с Саруманом и завладели палантиром. Ну и что? Толку от него никакого, да тайком от Врага в Камень и не поглядишь. Ага! УЖ не Арагорн ли? Время его приспело. А сила в нем, Пин, непомерная, и он тверже алмаза – отважный и решительный, хладнокровный и дерзновенный. Да, наверно, он. Должно быть, он поглядел в Камень, предстал перед Врагом и назвался – затем и назвался, чтоб Тот… Видимо, так. Но мы не узнаем, так или нет, пока не прискачут ристанийские конники – лишь бы не опоздали. Да, страшные ждут нас дни. Скорее на боковую!

– Только… – замялся Пин.

– Что «только»? – строго спросил Гэндальф. – Вот «только» этот вопрос – и все.

– Горлум-то при чем? – сказал Пин. – Как это могло случиться, что они идут с ним, что он у них провожатый? И Фарамиру это место, куда он их повел, нравится не больше твоего. В чем же дело?

– Чего не знаю, того не знаю, – отозвался Гэндальф. – Сердце мне подсказывало, что Фродо с Горлумом непременно встретятся: к добру ли, к худу ли – как обернется. Про Кирит-Унгол нынче больше ни слова. Предательства я боюсь, предательства: предаст их эта жалкая тварь. Но будь что будет. Может статься, предатель проведет самого себя и невольно совершит благое дело. Иной раз бывает и так. Доброй ночи!

Утро потонуло в бурых сумерках, и гондорцы, накануне обнадеженные появлением Фарамира, снова пали духом. Крылатые призраки не показывались, но высоко над городом то и дело разносился отдаленный вопль; заслышав его, одни на миг цепенели, другие, послабее, плакали от ужаса.

А Фарамир опять уехал.

– Передохнул бы хоть немного, – ворчали ратники. – Государь не жалеет своего сына: он воюет за двоих – за себя и за того, который не вернется.

И многие, глядя на север, вопрошали:

– Где же все-таки ристанийские конники?

Уехал Фарамир не по своей воле. Военный совет возглавлял Градоправитель, и был он в этот день неуступчив. Совет собрался рано утром. Общий глас присудил, что из-за угрозы с юга войска у них мало и отразить нашествие не удастся, разве что подойдут ристанийцы. Пока их нет, надо всех ратников собрать в городе и разместить по стенам.

– Однако, – возразил Денэтор, – нельзя же без боя покидать Раммас-Экор, великую крепь, раз уж мы ее такими трудами отстроили. И нельзя позволять им переправиться без урона. Войско для осады им нужно огромное, не смогут они переправить его ни к северу от Каир-Андроса – там болота, ни на юге – там Андуин широк, у них лодок не хватит. Стало быть, они пойдут на Осгилиат – как и прежде, когда Боромир их отразил.

– Тогда это был просто-напросто набег, – заметил Фарамир. – А нынче, если даже мы их положим десятерых на одного нашего – что им этот урон! Силы уж очень неравные: для них и тысяча не в счет, а для нас и сотня – огромная потеря. Да при отступлении к городу от крепи нам и вовсе несдобровать – могут отрезать и тогда перебьют всех до единого.