Комонс (СИ) - Батыршин Борис - Страница 47

– Сильно болит?

– Так… терпимо. Холодно только.

Ну да, разумеется: адреналин выгорел, и теперь его трясёт. А на дворе, на минутку, верных минус три, даром, что середина марта.

– Погоди немного, сейчас…

Выливаю остатки воды на рану, промакиваю окровавленным тампоном, заливаю перекисью. Хорошо хоть, аптечку сам собирал, хватило ума… Кровь сразу вскипает белёсой, стремительно розовеющей пеной. Снова промакиваю, щедро присыпаю стрептоцитом, после чего перетягиваю оставшимся индпакетом.

– Запасной свитер есть?

Помогаю Асту облачиться.

– Руку, конечно, хорошо бы в петлю и на шею, но, сам понимаешь…

– Понимаю, – говорит. – Светиться не стоит.

– Точно. Ты уж поаккуратнее, а я рюкзаки понесу. Только с раной всё равно надо что-нибудь придумать, а то заражение… Могли попасть клочья шерсти от свитера, я же её толком не чистил.

– Может, в больницу? – предлагает. – Или в этот, травмпункт? У нас ближайший, кажется, на Соколе, круглосуточный?..

– Нельзя. – качаю головой. – Хирурга на надуришь, увидит, что пулевое, мигом в милицию позвонит, у них на этот счёт инструкции строжайшие.

Серёга задумался.

– Тогда к Миладке? У неё мать врач «скорой», может, и она что-нибудь умеет?

Миладка – это хорошо, странно, что мне самому в голову не пришло. Да и матушка её – тётка толковая, понимающая. Есть надежда, что в случае чего, прикроет.

…или не прикроет. По моим расчётам, они уже должны были подать документы на выезд, захотят ли рисковать, связываться с заведомо тёмной историей?..

Но других вариантов, похоже, нет.

Кое-как затираю ногой следы крови, набрасываю поверх свежий снег, и он сразу начинает краснеть. Нехорошо…

Аст, ты подожди, я за билетами.

Расписание сообщает, что следующая электричка (Подольск – Москва-Курская) будет только через час пятнадцать минут. Слишком долго. Аст раскиснет, да и те вполне могут добраться до платформы. Народу нет, а мы тут торчим на свету, как три тополя на Плющихе. Подкрадутся – и из темноты, дуплетом…

– Слушай, идти-то сможешь? А то доберёмся до Симферопольского шоссе – тут недалеко, километра полтора – и прямиком в Москву. Автобус, или тачку поймаем, деньги есть.

Так мы и поступили. В тёплом салоне попутного «ПАЗика» изо всех сил стараюсь не заснуть. Я «у руля» с самого утра и, хотя в последнее время это даётся мне не так тяжко, как даже месяц назад – всё равно, явный перебор. А отрубаться мне никак нельзя, – трудный день ещё далеко не закончен…

1979 г, 15 марта.

Москва.

Ночь приносит облегчение.

Водитель высадил нас на Варшавке, на перекрёстке с улицей Подольских Курсантов – примерно там, где в моё время будет станция метро «Пражская». Одиннадцатый час, и такси пришлось ловить довольно долго. Аст уже сомлел в тепле салона и, не скрываясь, цеплялся за меня. Я держался на одной силе воли – если повалимся на улице, сердобольные граждане вызовут «Скорую» или милицию, и тогда – кают.

Обошлось. Загружая в багажник грязные, все в подземной пыли, рюкзаки, подумалось – не зря, всё же, мы слазили тогда за денежной захоронкой. Вот и пригодилось, хороши бы мы были сейчас в общественном транспорте.

Миладе позвонили из автомата, на углу её дома. Где вы, благословенные времена мобильников… И – невероятное, сказочное везение! – она одна, предки убыли в на дачу к знакомым, по случаю какого-то юбилея, и вернутся только завтра. Дом – панельная двенадцатиподъездная кишка-пятиэтажка, без лифта, и Аст долго, мучительно карабкается по лестнице, гневно отвергая попытки подставить ему плечо. Между третьим и четвёртым этажом он, наконец, сдаётся и тяжко повисает у меня на шее. В таком виде мы и предстаём перед распахнувшей дверь одноклассницей.

Всё-таки, настоящая еврейская женщина – это страшная сила, даже если ей всего пятнадцать, и она не знает ни слова на идише. Мы с Астом умыты, загнаны на кухню, обруганы, на чём свет стоит, напоены обжигающим чаем с лимоном, накормлены бутербродами с «Любительской» колбасой. Серёга сидит, голый по пояс и мужественно терпит, пока Миладка, шипя что-то себе под нос, обрабатывает рану. Рядом, на полу – медицинский никелированный тазик, в который живописно набросаны куски окровавленной марли и ваты. Милка, словно настоящий хирург, промакивает рану марлевым тампоном, прихватив его длинными никелированными щипцами с загнутыми кончиками. Прочие блестящие штуковины, – какие-то крючки, лопатки, ножницы – аккуратно разложены на вафельном полотенце и наводят на мысли о пыточной камере. Точь-в точь, как в подвалах таллиннского гестапо из сериала «Вариант «Омега».

Щипцы громко брякнули о дно тазика. Миладка полила рану чем-то из пузырька – Аст дёрнулся, но усидел. Сложенная стерильная салфетка, обильно покрытая пахучей мазью – на рану, поверх неё повязка. Крови не видно, ни на коже, ни на марле.

– Ну, вот, готово.

Миладка выпрямилась, вытирает руки куском марли.

– Может, теперь объясните, что с вами стряслось? Только не надо врать, что случайно забрели на стройку и напоролись на арматуру. Рюкзаки ваши я видела, и чем от вас пахнет – тоже понятно.

– И чем же? – задаю заведомо идиотский вопрос.

– Порохом, вот чем! Папа ездит иногда на стенд, потом дома чистит ружьё. Нанюхалась. И пулевое ранение, касательное, от обычной царапины отличить могу. У мамы в учебнике по военно-полевой хирургии есть фотографии. А одна – так в точности, как у тебя, Серёжа.

Мы с Астом потупились. Действительно, что ту скажешь?

Миладка уловила нашу слабину, и продолжает:

– В-общем, братья-разбойники, рассказывайте, во что вы влипли.

– А то – что? – сощурился Аст.

…наивный чукотский… то есть, московский юноша…

– А то я вашим мамам позвоню – ожидаемо заканчивает Милка. – Вот прямо сейчас.

Серёга беспомощно глядит на меня – вся его решимость спорить и протестовать рассеялась, как дым.

Развожу руками – «а я-то что могу?..»

– Так я жду!

Она стоит, уперев кулаки в пояс и нетерпеливо постукивает ножкой в пушистом махровом тапке. Про себя отмечаю, что короткий халатик, едва до середины бёдер, ей очень даже идёт. Или это мысли альтер эго? Алло, уймись, нашёл время…

– Видишь ли, Милада… – начинаю. – мы действительно попали в одну историю, и не хотелось бы, чтобы о ней узнал кто-то ещё…

За пять минут выдаю более-менее стройную версию о кладе в катакомбах, демонстрирую в качестве доказательства «Коровин» и купюры, найденные на трупе «спецотделовца».

– …а потом появились какие-то типы с двустволками, и стали в нас шмалять. Ну, мы отстреливались, Аста вот зацепило…

Версия зияет прорехами, в каждую их которых запросто въедет давешний «ПАЗик». Но нашей «следовательнице», по счастью, не до того, чтоб ловить клиентов на противоречиях.

– И что вы собираетесь делать дальше? Рану-то я обработала, но всё равно придётся идти к врачу. А он сразу всё поймёт. У них, что в «Скорой», что в травмпунктах, строжайшие инструкции: при травмах с подозрением на насильственных характер, и уж тем более, на пулевые – немедленно давать телефонограмму в милицию.

– Да я в курсе… – чешу в затылке. – Послушай, а без врача никак? Шить, вроде, незачем, а ты потом ещё разок обработаешь, а? Ну, или сколько там потребуется?..

– А матери что он скажет? – сощурилась Миладка. – Она-то уж точно заметит, что рука перевязана…

– Соврёт чего-нибудь. – отвечаю. – Да вот хоть твоя версия насчёт стройки – вполне сойдёт. Скажем, что испугались, побежали к тебе, а ты обработала…

Мысль она подсказала действительно дельную. С тех пор, как в 73-м году внутри нашего квартала стали строить «экспериментальные» башни-семнадцатиэтажки, получившие прозвище «лебеди» (по прототипу, возведенному где-то в районе метро «Водный стадион»), количество травм, а то и несчастных случаев среди местной детворы резко пошло вверх. Не далее, как этой осенью мальчишка из четвёртого класса погиб, лазая по стройке. Напоролся бедром на арматурину – пока сняли, пока дозвались взрослых, истёк кровью. Помнится, в рекреации первого этажа висел портрет с траурной лентой, а матери страшными голосами внушали нам, раздолбаям: ни шагу на стройплощадки!» И сулили за ослушание ремень. С очевидным, впрочем, результатом…