Нежна и опасна (СИ) - Володина Таня - Страница 23

Я вспомнила о маме, которая получила пулю в грудь, и вздрогнула. Олег заметил это, сделал последнюю глубокую затяжку и выбросил окурок в урну.

— Поехали, — сказал он, — у меня кое-что для тебя есть.

Он припарковался около Площади свободы и достал из сумки большой зонт. Обошел машину, распахнул мою дверь и предупредительно раскрыл черный купол.

— Хочешь прогуляться по Старому городу?

По нему было видно, что он спрашивает для проформы и отказа не примет, но на самом деле я не возражала: мне тоже хотелось прогуляться. Не возвращаться же на яхту в порт? Панорама города с моря завораживала, но побывать внутри крепостных стен было очень заманчиво. Я взяла Олега под руку и, не торопясь, мы двинулись через площадь в ту сторону, где виднелись шпиль ратуши и слепленные друг с другом средневековые домишки. Игрушечные, как на рождественской открытке.

— Вы тут были?

— Да, много раз. И в детстве, и потом, когда Эстония стала независимой. Я люблю Таллин. Здесь я пережил самый бурный роман в своей жизни.

Кажется, он хотел доказать мне, что не гей. Но я и до этого не сомневалась в его ориентации, просто не ожидала, что он заметит мои «побеги» и напишет о них в отчете. Я разозлилась, когда узнала об этом, а потом злость прошла. Он лишь выполнял свои обязанности. Ему за это платили.

И даже если бы он был геем — меня это не волновало. Какая разница?

— Это была эстонка? — спросила я. — Девушка, с которой у вас был роман?

— Нет, это была моя однокурсница. Как-то в нулевом году мы собрались большой студенческой компанией — человек десять или пятнадцать — и решили поездить по Прибалтике. Запланировали Таллин, Ригу и Вильнюс, но все ограничилось Таллином. Зависли тут на неделю, потратили все деньги, а один парень просрочил визу. Весело было. — Он помолчал и добавил: — Мне тогда казалось, что я переживаю самое прекрасное время в своей жизни. Прошло восемнадцать лет — и оказалось, что я был прав.

— А что с той девушкой, вашей однокурсницей?

— Ничего, с ней все нормально. Мы довольно часто встречаемся.

— А секс?

— А вот секс — нечасто.

Мы пересекли Ратушную площадь, окруженную летними ресторанчиками, и с толпой туристов нырнули в узкий кривой переулок. Дождь все сильнее стучал по куполам зонтов, но старинная музыка и людская разноголосица его заглушали. Китайцы, как обычно, кричали громче всех.

— Куда мы идем?

— В одно кафе. Хочу угостить тебя кофе. Ты не против?

— Нет, я с удовольствием.

Он открыл дверь в здание, которое выглядело так, словно его построили пятьсот лет назад, и по стертым ступенькам мы поднялись в крошечное кафе с пятью столиками. К моему удивлению, посетителей почти не было, лишь пожилая парочка за столиком у окна пила чай. Мы подошли к витрине, и я засмеялась:

— А это что такое?

На витрине красовались расписные зайчики, белочки, Микки Маусы и даже советский олимпийский мишка.

— Это знаменитый эстонский марципан. Будьте добры, два кофе и… Что ты будешь? Зайчика?

— Нет, я не могу есть зайчика! Мне его жалко, он такой милый… Можно вон то сердечко? — я указала на плоское розовое сердце, украшенное бантом.

— А, сердце, значит, тебе не жалко, — подколол Олег и обратился к продавщице: — Два кофе, два сердечка и пять коробок марципана с собой, пожалуйста.

Мы сели за столик в углу со своими чашками и тарелками. Олег вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул мне. Я взяла и спросила:

— Это мне? Что это?

— Это письмо твоего отца. Он написал его незадолго до смерти. Оно адресовано тебе.

27. Черничная любовь

Я увидела, как мои пальцы задрожали.

— Откуда вы его взяли?

— Оно хранилось в материалах дела. Я прочитал это письмо в июне, когда ездил в Петрозаводск, но тогда мне не разрешили сделать копию. А два дня назад я добился разрешения, и мне прислали скан.

Я боялась разворачивать листок.

— Там что-то страшное? — тихо спросила я. — Почему вы не отдали его на яхте?

— Я хотел дать тебе возможность прочитать его в одиночестве, а на яхте слишком много народу. — Он поднялся со своей чашкой и покупками. — Найдешь меня на террасе за углом. Не торопись, я пока покурю и выпью кофе.

Я не успела ответить, как он вышел из кафе. Поколебавшись несколько секунд, я осторожно развернула письмо.

«Любимая моя девочка…»

Сердце застучало, в носу защипало.

Как он мог писать такие нежные слова после того, как убил мою мать?! Или Олег был прав, и мой отец невиновен? Я положила листок на стол, разгладила его и начала читать.

«Любимая моя девочка! Наверное, ты меня не помнишь. Ты была слишком маленькой, когда твоя мама погибла, а меня осудили за ее смерть. Но если вдруг ты меня помнишь, то, скорее всего, ненавидишь. Мне невыносимо об этом думать. Я пишу это письмо не затем, чтобы оправдаться. Я просто хочу рассказать правду.

Мне было тридцать лет, когда я увидел Катю, а ей — всего восемнадцать. Она закончила школу и торговала рыбой, грибами и ягодами на трассе. Я каждый день что-нибудь у нее покупал, пока однажды она не сказала: «Сережа, я знаю, зачем ты сюда ходишь». Я спросил: «Зачем?», — а она ответила: «Чтобы на меня посмотреть, потому что никто из местных не станет покупать рыбу, которую можно бесплатно поймать в озере». Я понял, что она права, и перестал ходить. Я был женат, у меня был сын десяти лет. Я не хотел разрушать семью.

Я продержался две недели, а потом снова пошел к Кате. В тот раз она продавала чернику в баночке и вяленую плотву. Я спросил: «А ты разве не любишь чернику?». Она сказала, что любит, но ягоды в лесу мало и вся идет на продажу. Это был девяносто восьмой год. Все пытались как-то выжить. Тогда я купил у нее чернику и подарил ей. Сказал, пусть съест всю баночку на моих глазах. Я сел на обочину шоссе и смотрел, как она кладет в рот по одной ягодке и жмурится от удовольствия. Потом она бросила свой прилавок и села рядом со мной на траву. Вытряхнула из банки последние ягоды и протянула мне: «Попробуй, Сережа, она такая сладкая». Я взял Катину руку и начал есть губами с ладони. А потом осмелился и поцеловал запачканные соком пальцы, а потом поцеловал Катю в губы, и она меня не оттолкнула. Мы сидели на обочине в жаркий летний день и целовались целый час, и ни одна машина не проехала мимо нас. А, может, и проехала, но мы не заметили».

Я оторвалась от чтения и посмотрела в окно. Старики за столиком еще пили свой чай и о чем-то разговаривали. Мне показалось, что это муж и жена. О чем можно разговаривать через сорок или пятьдесят лет брака? Чему можно улыбаться? Неужели любовь может быть долгой, счастливой и… безопасной?

Я тихо высморкалась в бумажный платочек и снова вернулась к письму.

«С того дня мы не расставались. Я объяснился с женой и переехал в дом твоего деда, хотя он был недоволен нашими отношениями. Не о таком зяте он мечтал. Но Катя сказала, что счастлива со мной, и он смирился. А когда родилась ты, Иван Васильевич простил нам все. Мы не всегда жили дружно, иногда ссорились и кричали, но никогда, ни разу за все четыре года, у нас не возникло мысли расстаться. Мы любили друг друга и были счастливы. Я развелся с женой. Мы с Катей хотели пожениться, когда накопим денег на свадьбу и отдельный дом. Мы планировали построить его на том же участке, где стоит дом деда, но ближе к озеру, у песчаной заводи, где ты любила купаться».

Я помнила эту заводь — узкая песчаная полоска вдоль берега. Там, вокруг старого кострища, дедушка поставил чурбачки, и иногда по вечерам мы жарили сосиски и хлеб. Построить дом для молодых на дедовом участке — хорошее решение. Мне оно нравилось. Я бы хотела вырасти в том доме с родителями.

В том непостроенном доме с погибшими родителями…

«Но ничему не суждено было сбыться. Я работал на лесозаготовках, но наша контора закрылась. С деньгами стало туго. Выручало то, что дед рыбачил, а я охотился. Катя иногда торговала на трассе, но это не приносило большого дохода. Я рассказываю это не к тому, чтобы ты нас пожалела. Мы неплохо жили, не хуже других. Я просто рассказываю, почему ружье стояло на улице. Я собирался на охоту, вынес ружье во двор, а потом вернулся домой поцеловать тебя и твою маму. Вот и все, что я хотел рассказать».