Дар Астарты: Фантастика. Ужасы. Мистика (Большая книга) - авторов Коллектив - Страница 79

— Подлец, ты укокошил мою старуху!.. Ты не знал меня?.. Не знал меня, падаль?.. Ну, так узнаешь!

Схватив поперек туловища жалобно стонавшего убийцу, он положил его на лестницу и крепко привязал веревками. Затем перешел к более трудному. Надо было поставить лестницу над кроватью, слегка наклонив ее так, чтобы лицо убийцы приходилось над самым лицом убитой, всего лишь на расстоянии нескольких сантиметров.

Контрабандист был мастер на все руки и, вдобавок, силища у него была непомерная. При помощи молотка, крючков и огромных гвоздей он укрепил лестницу так, что один конец ее лежал на спинке кровати, а другой на выступе стены, над самым раздробленным черепом… Теперь все было готово. Ферстрене был уверен, что мать его будет отомщена…

Тогда он вернулся к убитой и долгим поцелуем прильнул к ее лбу, уже похолодевшему. Потом стал на колени и помолился за ее душу… А потом — ушел. Ведь нельзя же было ему оставаться, когда его разыскивают сыщики. Мать его похоронят другие… Сегодня же вечером, из Бельгии, он обо всем напишет здешнему мэру.

…И убийца остался один, лицом к лицу со своей жертвой…

Сначала он храбрился. Ведь ненадолго же этот кошмар… Кто-нибудь зайдет в кабачок, удивится, что внизу никого нет, поднимется наверх и освободит его… Надо только пересилить себя, терпеть и ждать… Ну, отвернуться, закрыть глаза… Но при первой же попытке отдернуть голову он чуть не задохнулся: Ферстрене так ловко стянул ему шею, что он мог дышать, только держа голову прямо. Тогда он попробовал закрыть глаза. Черт возьми, ведь это же не трудно, стоит только захотеть… Но какая-то непреодолимая сила словно железными пальцами приподнимала его веки, заставляя его снова и снова глядеть в это бескровное лицо, искаженное предсмертным испугом, в эти выкатившиеся глаза, в которых застыл невыразимый ужас. И он смотрел… Его собственные зрачки расширялись от страха… Он уже не мог отвести глаз от этого трупа… Он пожирал, он пил его глазами…

И вот ему почудилось, будто это искаженное смертью лицо дрогнуло, искривилось в гримасу. Под вздрагивающими отсветами, которые бросали на лицо горевшие свечи, мертвые губы зашевелились и прошептали: «Убийца, убийца!..» И это слово все время звенело в его ушах, как гроза, как заклинание…

Зубы его стучали, как кастаньеты. О, пусть придет полиция, жандармы, кто угодно, — только бы освободили его… Что такое человеческое правосудие в сравнении с этой адской мукой? Целый ад призраков, демонов окружил его и тащит к себе, а глаза убитой сковывают его волю, и он не в состоянии противиться им…

Вот разжались руки убитой, благоговейно сложенные на груди ее сыном, и властно зовут его: «Иди сюда!..» И он рвется из своих уз, повинуясь этому беспощадному зову… Но веревки впиваются в его шею и он, полузадушенный, откидывается назад, чтобы свободно вздохнуть. Но мертвые глаза опять зовут, и он снова и снова тянется, всем своим существом спеша на зов, на этот страшный призыв мертвеца.

А старуха ухмыляется, скалит зубы и своими руками, жирными и сильными, как у сына, хватает его за горло и душит, душит, то отпуская, чтобы он не задохся, то снова впиваясь ему в шею холодными пальцами. И так — час за часом…

И от этого нечеловеческого, сверхъестественного ужаса убийца глухо воет, как пес, чувствующий приближение смерти, как животное, которое медленно убивают…

Это длилось целую ночь и целый день. Когда на другой день, вечером, мэр, предупрежденный письмом контрабандиста, вместе с жандармами и понятыми вышибли дверь, они все похолодели от нечеловеческих воплей, наполнявших дом. Потом они рассказывали, что подобного ужаса им никогда еще не доводилось видеть: посиневшая, мертвая старуха с окровавленным и раздробленным черепом и повисший над ней и полузадушенный человек с выкатившимися глазами, воющий все время страшным, жалобным, неумолкающим воем.

Этот вой умолк только на другой день, когда убийца умер в припадке буйного помешательства в лечебнице для умалишенных.

Поль Монферран

КРОВАВЫЙ ПОЕЗД

— Посторонитесь! Посторонитесь!

Начальник станции, служащие и носильщики суетливо бегут вдоль дебаркадера.

Пронзительный свисток прорезает воздух, и локомотив, зажженные фонари которого вдруг показываются в глубине крытого стеклом вокзала, с шумом и грохотом подкатывает.

Скрипят оси вагонов под действием тормозов. Поезд останавливается. Он только что составлен в депо и, забрав пассажиров, сейчас же отправиться из По в Биарриц.

— Подушки, одеяла! — выкрикивает мальчик с тележкой.

Пассажиры штурмуют вагоны, занимают места и, успокоившись, возвращаются к дверцам, чтобы проститься с провожающими, родными и друзьями.

Приподнявшись на цыпочки и задрав носик, подле вагона первого класса стоит молодая женщина и дает уезжающему мужу последние наставление:

— Не забудь написать мне или лучше пошли телеграмму… Да, да, телеграмму… Так я буду спокойнее… Не смейся, пожалуйста!.. Я кажусь тебе смешной? Что ж делать? Но я не могу отделаться от мысли об этом безумце, о котором пишут в газетах и который уж больше двух недель слоняется по всем железным дорогам!.. Что с того, что его никто не видел? Он соскакивает с поезда на полном ходу!.. Ты думаешь, что это басни?.. А изорванные в вагонах подушки, а изрешеченные пулями стены?.. Да, я отлично вижу, что ты один в купе… Но ведь он может вскочить на ходу…

— По вагонам! По вагонам! Сейчас отход!..

— До свидания, дорогой мой! Сейчас же по приезде телеграфируй! Слышишь? Я буду ждать!..

Поезд уже трогается, когда, запыхавшись, прибегает какой-то господин, расталкивает служащих, которые хотели удержать его, и молодая женщина видит, как незнакомец, вскочив на подножку вагона первого класса, исчезает в купе, где находится ее муж…

Проходит около получаса после отъезда из По. Оба пассажира, сидя в разных углах купе и укачиваемые мерным ходом, дремлют, готовясь уснуть, когда внезапный толчок пробуждает их.

Запоздавший господин вскрикивает. Он нервничает. На лице выражение тревоги… Его руки дрожат…

— Вы испугались? — улыбаясь, спрашивает его спутник, которому он объясняет причину своего нервного состояния:

— Я не могу провести в вагоне ни одного часа без того, чтобы не думать о всевозможных катастрофах, — о порче линии, столкновениях, пожарах, о провале мостов и т. д. Когда у меня имеются спутники, еще куда ни шло, но когда я нахожусь в купе один, у меня бывают настоящие галлюцинации… Я ужасно страдаю…

— Да что вы? Неужели?

— Уверяю вас! Я говорю вполне серьезно. Самую страшную галлюцинацию я испытал несколько месяцев тому назад. Я ночью отправлялся в Нанси и был совершенно один в купе без бокового кулуара, как вот сейчас. И вдруг мне пришла в голову мысль, что если бы сейчас передо мной вырос спрятавшийся где-либо разбойник, я был бы совершенно беспомощен и ниоткуда не мог бы ждать защиты… Постепенно моя тревога становилась все более сильной и наконец перешла в уверенность… Я убедился, что какой-то человек спрятался под диван… И это был один из тех железнодорожных мазуриков, которые усыпляют свои жертвы хлороформом, оглушают их с помощью мешка, наполненного песком, обирают их и выбрасывают на рельсы, где встречный поезд превращает их в клочья…

Незнакомца начинает лихорадить. Его глаза горят; рот перекашивается.

Мужу молодой женщины становится не по себе; он не может вынести пристального взгляда своего собеседника, который ни на секунду не сводит с него глаз.

Поезд продолжает мчаться. Стекла дребезжат от толчков и падающего дождя… Локомотив издает долгий, протяжный свист, на который откуда-то издалека доносится в ответ другой, такой же пронзительный и протяжный…

Незнакомец наклоняется и, подняв палец, рычит:

— И таких злоумышленников больше, чем думают, — особенно близ крупных курортов… Но их никогда не удается арестовать, так как они не оставляют по себе никаких следов, вскакивают в поезда на ходу и точно так же, подобно теням, исчезают…