Только (не) трогать (СИ) - Вейден Лана - Страница 7

Но я до сих пор не нашла ответ, как бороться со страхами. Они прячутся в сигаретном дыме, лепестках увядших роз, мерном жужжании сонных мух и шелесте шин по мокрому асфальту. Подстерегают за углом — на шумных проспектах, среди беспорядочно снующих людей, или в тишине собственного дома. А потом неожиданно выпрыгивают, выбивая воздух из легких, и снова прячутся, оставляя тебя одного — оглушенного, раздавленного.

Когда я устраивалась на работу, дала себе слово каждую неделю делать что-то новое. Становиться лучше. Перестать быть слабой. А вместо этого еще больше запуталась.

Чтобы отогнать тягостные мысли, решаю прогуляться. Надеваю джинсы с водолазкой и выхожу из дома. На улицах — тихо и безлюдно, воздух прохладный и свежий.

Перехожу дорогу на светофоре и вижу, как старик клеит на столбе объявление: девять слов черным фломастером на половине тетрадного листа.

Когда-то я читала, что Хемингуэй написал пронзительную историю всего из шести слов: «For sale: baby shoes, never used». (Продаются: детские ботиночки. Ни разу не ношенные).

У старика объявление не менее пронзительное: «Продаются памперсы для взрослых, размер 3, почти полная пачка».

Уж я-то знаю, что всё это означает, хотя такую вот почти полную пачку не продавала, а отдала даром. И какой-то отрезок своей жизни тоже могла бы уложить в эти девять слов.

Моя бабушка, Мария Леопольдовна Эйхе, была дочерью школьного учителя, репрессированного по национальному признаку. Мать ее вскоре после этого умерла, так что бабушка росла в детском доме. Правда, о своем детстве она почти ничего мне не рассказывала. Я знаю, что она окончила школу с золотой медалью (эта медаль всегда лежала у нас в серванте на видном месте), поступила в университет, а потом осталась там преподавать.

Бабушка была очень умной, читала в оригинале Гегеля и Канта, только вот с личной жизнью не складывалось. Когда ей было за сорок, на стажировку в университет приехал один голландец. Уж не знаю, как это вышло, но они поженились. Правда, брак продлился всего три месяца. После этого голландец, то есть мой дедушка, уехал на родину и больше никогда не появлялся.

Он оставил бабушке ребенка, мальчика, и свою фамилию — ван дер Лейден (потом мама мне фамилию поменяла, за это я ей даже благодарна, хотя и от всей души презираю человека, чью фамилию теперь ношу. Но жить как София ван дер Лейден еще хуже — слишком привлекает внимание).

Сына бабушка любила до безумия, старалась дать ему всё. Папа окончил университет, поступил в аспирантуру. Как говорят, подавал большие надежды, только кто ж мог предположить, что всё так выйдет.

Я жила у бабушки с семи лет. Когда она на меня ругалась, обязательно прибавляла, что я хочу свести ее в могилу — так же, как моя мать свела в могилу ее сына. Не могу сказать, что ругань была такой уж заслуженной, всё-таки росла я довольно тихой и послушной девочкой, просто бабушка легко выходила из себя.

Она очень любила порядок и чистоту. Когда я приходила домой, то должна была снять вещи прямо в прихожей и немедленно помыться. Каждую вещь после прихода с улицы следовало постирать или протереть. Протиралось всё — продукты, сумки и даже учебники.

Если вещи лежали не так, как обычно, бабушка на меня ругалась. Если я задерживалась в школе или где-то еще, тоже ругалась. Сразу начинала кричать, что я — гулящая, хотя ничего такого и близко не было.

С возрастом она повредилась в рассудке. Стала многое забывать, иногда заговаривалась и вела себя буйно. В детстве никогда меня не била, а как заболела, могла и стукнуть — я постоянно ходила в синяках. Этот кошмар начался пару лет назад, в новогоднюю ночь. Во дворе взрывали петарды, бабушка вскочила с кровати — решила, что началась война, и захотела спрятаться в шкаф. Я попыталась ее отговорить, но она уперлась руками в бока и стала на меня ругаться. Глаза ее расширились и блестели, я продолжала уверять, что нам ничего не угрожает, и вдруг она меня толкнула — так сильно, что я упала и ушибла плечо.

Тогда бабушка просидела в шкафу до рассвета. И после того случая стала просыпаться каждую ночь, только теперь ей уже казалось, что надо идти на работу. Она вставала с постели, расчесывала длинные седые волосы, собирала их шпильками в пучок, красила губы и надевала пальто — прямо на ночную рубашку.

Я пыталась ее удержать: запирала двери и прятала ключи. В отместку она меня била — всем, что попадется под руку. Однажды я всё-таки не выдержала и открыла дверь: посмотреть, что будет. Надеялась, что она одумается, придет в себя, но нет! Бабушка вышла на улицу, дошла до остановки и стала ловить такси. Я, конечно, шла следом и отгоняла таксистов, а она кричала, что опаздывает на работу и я должна оставить ее в покое.

Днем бабушка выходила во двор, садилась на лавочку и жаловалась соседям, что я — неблагодарная и прячу от нее еду. Конечно, это было неправдой, просто она уже через десять минут забывала, что завтракала или ужинала. А так-то ела немало, в последний год даже набрала двадцать лишних килограммов.

Врачи говорили: надо поместить бабушку в психоневрологический диспансер, иначе я вскоре вместо нее там окажусь. Но я не смогла так поступить, всё-таки родной человек.

Даже когда я однажды проснулась ночью, а она стоит около моей кровати с кухонным ножом, я знала — на самом деле она плохого не желала, просто приняла меня за мать (перед смертью бабушка часто называла меня ее именем). Правда, всё равно было не по себе — с того времени я прятала острые предметы и перестала спать по ночам.

Не знаю, чем бы это всё закончилось, но вскоре у бабушки случился инсульт: парализовало ноги. Я тогда училась на последнем курсе, занятий уже не было, оставалось дописать ВКР и сдать экзамены.

До сих пор страшно об этом вспоминать. После инсульта бабушка уже почти ничего не понимала, но постоянно стонала, очень громко, днем и ночью, и звала моего отца. Потом ненадолго приходила в себя — иногда даже плакала, просила у меня прощения. Я тоже плакала — так было ее жалко! — и просила прощения у нее.

Уже в то время я начала подавать резюме в «Майер Паблишинг» и выполнять тестовые задания (у меня еще не было диплома, зато был трехлетний опыт работы копирайтером и научные публикации по издательскому делу). Если честно, я тогда плохо соображала, но поступала так, чтоб не сойти с ума. Очень этого боялась. Случись что — ухаживать за мной будет некому. Наверное, по этой же причине я смогла взять себя в руки и защитить ВКР через месяц после смерти бабушки. Правда, когда всё закончилось, я несколько недель почти не выходила из дома.

Задумавшись о прошлом, я не замечаю, как оказываюсь в парке. Начинаю бродить по аллеям и собирать листья — пахучие, чуть влажные, а затем иду к пруду покормить уток.

Около пруда танцует рыжая девушка в легком яблочно-зеленом плаще. Такая хрупкая и нежная — кружится, вскидывая руки к первым лучам солнца, и заразительно смеется. Порой мир может быть таким живым, таким прекрасным, что от восторга перехватывает дыхание, и всё-таки… возможно ли, чтобы человеку всегда хватало лишь самого себя?

Кажется, что этой девушке хватает, но не успеваю я об этом подумать, как вижу: к ней идет молодой мужчина. Приблизившись, подхватывает ее за талию, кружит в воздухе, крепко прижимая к себе. И я осознаю: раньше картинка была неполноценной, а теперь обрела завершенность. Это зрелище настолько совершенное, что его страшно разрушить даже взглядом, даже дыханием, поэтому я опускаю глаза и ухожу.

Вообще-то, я знаю эту девушку — она живет в соседнем доме и училась в моей школе. Мужчину я тоже знаю — он писал диплом у моей бабушки. Я бы хотела рассказать их историю. Жаль, что у меня нет такого таланта, как у Богдана.

Оставляю листья на скамейке и возвращаюсь домой. Выходные проходят в привычных хлопотах: я делаю уборку, закупаю продукты, готовлю еду на несколько дней вперед.

В понедельник и вторник тоже всё спокойно, и даже в среду, день возвращения Майера, ничего ужасного не происходит. Он приезжает в обед, на меня внимания не обращает — быстро проходит в свой кабинет.