Только (не) трогать (СИ) - Вейден Лана - Страница 18

Утром поднимаюсь с большим трудом. Завариваю чай, но кружка выпрыгивает из рук и разбивается, а сил убрать осколки и вытереть лужу уже нет. Хочется выть от бессилия.

Возвращаюсь в постель и закрываю глаза.

Я не чувствую рук и ног. Не чувствую языка. Во рту всё полыхает. Трудно дышать: грудь словно придавили бетонным блоком.

Кажется, я умираю. Интересно, через сколько дней после смерти меня найдут?

Мне вдруг становится так себя жалко. Я умру, а в мире ничего не изменится. Никому и дела нет, что жила на свете вот такая София, чего-то боялась, о чём-то мечтала. И Богдан никогда не узнает о моих чувствах.

Так больно быть собой, но еще больнее — так и не узнать себя. Не узнать жизни. Не узнать любви. Взаимной любви.

Лихорадка усиливается. Через какое-то время мне начинает казаться, что в квартире появился Богдан. Он подходит к моей кровати, улыбается и говорит: «Я же обещал, что мы ещё увидимся». Я пытаюсь что-нибудь ответить, но не могу, и даже улыбнуться не могу, и сердце ноет от мысли, что он может подумать, будто он мне не нужен, и уйти.

Внезапно Богдан превращается в белого кота, и я слышу голос Сони: «Шумийка, Шумийка, ко мне!».

Потом картинки мутнеют, но в голове возникают голоса. Обрывки фраз: «отравление… вирус… компенсированный случай тревожного расстройства… психосоматическое…».

Чьи-то холодные руки, чьи-то горячие руки.

Хочется сказать — оставьте меня в покое, сами вы психи, но не получается.

— … в больницу? — спрашивает незнакомый мужской голос.

— … думаю, ей это не понравится. Она боится врачей, — женский голос похож на голос Марины.

— Только не в больницу. Не в больницу! Уходите! — я кричу, а меня никто не слышит.

— Видите? Стала всхлипывать. Она всё понимает.

— София, ты меня слышишь? — опять незнакомый мужской голос.

— Н-не… н-не в б-боль… — произнести это вслух стоит невероятных усилий.

— Я же говорила. Она не хочет. Ей там только хуже станет, — женский голос.

— Да мало ли что она хочет или не хочет! — недовольный голос Майера.

И этот здесь! Вот бы сказать — иди к чёрту, Майер, прочь из моей головы, но сил что-то из себя выдавить больше нет.

Однако вскоре голоса затихают сами по себе. Теперь мне кажется, что я попала в узкую стеклянную колбу. Мир за стеклом — расплывчатый и темный, только я всё равно хочу выбраться. Подпрыгиваю, и внезапно стекло трескается: осколки сыпятся на меня, впиваются в вены, а я не могу их вытащить. Я вся в крови, я начинаю кричать, и вдруг — совершенно неожиданно — рядом возникает кто-то особенный. Я не могу его видеть, только чувствовать.

Он берет меня на руки и приносит на лужайку — туда, где солнце, и сочная трава, и яркие пахучие цветы, и разноцветные бабочки.

Он вытирает все мои раны: они исчезают на глазах, и боль стихает.

Он прижимает меня к себе, гладит по волосам и укачивает, как ребенка.

Почему-то я совсем не боюсь этого человека и его прикосновений. С ним я ничего не боюсь: так хорошо и спокойно мне давно не было. Никогда не было.

Но кто этот человек?

— Папа? Папа, это ты? Ты пришел за мной?

— Тсс… тихо. Спи, София. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо… — голос обволакивает сознание, успокаивает, дарит надежду на то, что теперь всё и правда будет хорошо.

— Ты больше не бросишь меня?

— Я тебя никогда не брошу.

Он продолжает меня укачивать, и, наконец, я проваливаюсь в сон — крепкий и целительный, без кошмаров и странных голосов.

… Просыпаюсь от жуткого грохота за окном. По мне как будто каток проехал, не оставив живого места. Тело затекло, но повернуться не получается. А ещё я дико хочу пить.

С трудом открываю глаза и холодею от ужаса: рядом с кроватью, на старом деревянном стуле моей бабушки, слегка склонив голову и прикрыв глаза, сидит Марк Майер.

Солнечные лучи лезут мне в лицо, а его освещают сзади, поэтому он словно в затемнении, но нет никаких сомнений, что это именно Майер, хотя и выглядит необычно: майка черного цвета, волосы взлохмачены.

Я закрываю глаза. Открываю. Снова закрываю-открываю, несколько раз, но ничего не меняется: Майер всё ещё на месте.

И как это понимать? Я умерла и попала в ад?

Словно почувствовав мой взгляд, Марк открывает глаза.

— Что-нибудь хочешь? Воды?

Пить я, конечно, хочу, но ещё сильнее хочется знать, как он оказался в моей квартире.

Киваю, а потом открываю рот для вопроса, но оттуда вырывается лишь невнятное клокотание.

Марк наклоняется к прикроватной тумбочке, берёт кружку с соломинкой и подносит мне.

Пока я пью через соломинку, он держит кружку за ручку. Сделав несколько глотков, я запоздало осознаю, что одета в старую пижаму — я её с девятого класса не носила.

— Что в-вы здесь… откуда эта п-пижама? — теперь я могу говорить, хотя и с трудом.

Он возвращает кружку на столик. Краем глаза замечаю, что там лежат странные приборы и стоит прозрачный контейнер с пустыми ампулами.

Марк проводит рукой по волосам, приглаживая их.

— Ты же не вышла на работу. И не отпросилась. Хотел сделать тебе выговор, поскольку никакие… э-э… срывы подобное поведение оправдать не могут. Но на звонки ты не отвечала, так что пришлось заехать — всё равно недалеко.

Он говорит с самым безмятежным видом, а мне хочется смеяться в голос. Этот рассказ означает лишь одно — он испугался! Марк Майер испугался, что довёл меня до ручки, и я что-нибудь с собой сделала! Ну и ну.

— Домофон не работал, — тем временем продолжает он, — но едва я поднялся на этаж, как вышла соседка с девочкой и сама со мной заговорила. Она тебе в дверь постучала — звонка ведь у тебя нет, — только ты не откликнулась. По телефону она тоже звонила, мы слышали сигнал из прихожей, но трубку ты не брала. Соседка сказала, что всё это на тебя совсем не похоже. Но у неё были ключи от твоей квартиры и…

Ох, кошмар. Пару лет назад, когда у бабушки уже были проблемы с памятью, я и правда оставляла Марине запасные ключи, если куда-то отлучалась. Потом она мне их так и не вернула, а напомнить об этом было неудобно и замок поменять неудобно — выглядело бы так, словно я её в чём-то подозреваю. Вот и вышло теперь моё стеснение боком.

— Понятно. А это что? — перебив Майера, я киваю в сторону столика.

— Когда мы тебя нашли, ты несла разную ерунду. На всякий случай вызвали врача.

— Скорую?

— Нет. Моего знакомого, из частной клиники. Хотели отвезти тебя в больницу, но ты стала ныть. Поэтому на месте проверили всё, что могли, поставили капельницы, сделали уколы. Решили, что отправим в больницу, если через пару часов не станет лучше. Но температура начала падать. Кстати, результаты анализов уже готовы, в основном все показатели в норме, только ферритин у тебя низкий.

Сердце холодеет от ужаса. Как это — «проверили на месте»? Сколько людей меня трогало? Что они со мной делали? Я покосилась на руки, но там были лишь следы от капельниц. Наверное, обошлось только потому, что я находилась в отключке. Но всё равно хорошо бы помыться. Только вот как — если мне сейчас даже моргать больно?

— Что со мной было?

— Возможно, твоё состояние — результат… Скажи, а сколько ты весишь?

— Результат чего? При чём тут вес? Нормальный у меня вес.

— Угу, нормальный. Кожа да кости.

— Неправда! Я не тощая.

— Ну, в некоторых местах — определенно нет, — на лице Майера вдруг появляется странная усмешка, а потом он скользит взглядом по моей груди. — Однако в других местах — именно тощая.

Меня бросает в жар: я снова вспоминаю про пижаму.

— В-вы так и не ответили — почему на мне эта пижама?

— Ах, это… Просто когда температура упала, ты была вся мокрая. Так что мне пришлось тебя переодеть и поменять постельное бельё.

— Ч-что? — если б у меня были силы, я подскочила бы с кровати. — Ч-что… в-вы…?

— Ох, — он подкатывает глаза, — только не делай такое лицо! Что ещё мне оставалось — позволить тебе лежать в мокрой постели? Или снова звать соседку? Так было двенадцать ночи, а у неё, между прочим, маленький ребенок.