Избавление - Дики Джеймс - Страница 42

Другая опасность была значительно более реальной: что, если я выстрелю – и промахнусь? И от этой мысли у меня по спине побежал холодок, а язык перестал помещаться во рту. Я даже подумал – может быть, мне начать выбираться из леса прямо сейчас?.. Но что-то в глубине сознания подсказало мне, что я еще не выполнил – хотя бы для видимости – всего, что было задумано. Если Бобби и Льюису суждено умереть, я должен иметь возможность сказать себе, что сделал нечто большее, чем просто вскарабкался по стене ущелья и потом бросил их на произвол судьбы. Но если человек, которого я ожидал, не придет на то место, которое мне показалось наиболее подходящим – ну что же, это не моя вина. Я сделал все, от меня зависящее, чтобы найти и убить его. Я сознавал, что вероятность того, что я все правильно рассчитал и он явится именно сюда, была все же невелика. Просто ничего другого я уже не мог сделать.

В небе не было еще никакого света, кроме лунного. И в этом свете я видел, что вдоль края обрыва стоят низкорослые деревья, по земле разбросаны глыбы камня. Когда я повернулся в сторону леса, там царила полная тишина. Оказавшись среди деревьев, которые поглощали свет, я ничего не видел и мог продвигаться лишь на ощупь. Я выставил ногу вперед – ногой я мог достать дальше, чем рукой – и натолкнулся на что-то твердое. Я шагнул в ту сторону и тут же оказался среди веток и жестких хвойных иголок, напоминавших щетину животного. Я прислонил лук к стволу и взобрался на нижние ветви, которые оказались очень толстыми и растущими близко одна к одной. Потом полез выше и остановился лишь тогда, когда дерево стало раскачиваться под моим весом. Ветки и иголки очень ограничивали мои обзор; я видел мерцание света, исходившее от реки, которое теперь казалось в два раза дальше, чем когда я смотрел на него сквозь траву на краю обрыва. Я, наконец, пришел к выводу, что вижу участок реки там, где она, прорвавшись сквозь пороги, поворачивала и протекала мимо Бобби и Льюиса. И, успокоившаяся и разгладившаяся, затопленная лунным светом, теряла свой серебристо-полосатый вид.

Я слез вниз, взял лук и стал размышлять, что мне нужно, чтобы устроить засаду на дереве. Я никогда не стрелял с дерева – вообще не стрелял, ни по какой цели. Но вспомнил, как мне кто-то рассказывал, что при стрельбе с дерева следует целиться немного ниже, чем кажется нужным. Я думал об этом, пока обустраивался на дереве.

Я лез вверх и при этом будто инструктировал самого себя: где ухватиться этой рукой? Здесь? Нет, вон там будет лучше, или вот тут, пониже... Когда я залез достаточно высоко, я проделал окно в хвое, оборвав перед собой веточки с небольшими иголочками. Проделать это оказалось несложным – я срывал все, что находилось между моим лицом и отсветами, которые отбрасывала река. Когда я снова прислонился к стволу дерева, передо мной был тоннель, отороченный по краям мохнатыми ветками. Сквозь него я видел песок на краю обрыва. Я буду стрелять в эту дыру; в какой-то степени она даже будет помогать целиться. Обрывая ветки, я вдруг понял, что руководствуюсь совсем новым чувством осязания, которое, наверняка, у меня развилось, когда я карабкался, по стене ущелья. Мне казалось, что я могу определить точную форму и вес того, к чему прикасаюсь, и могу точно и сразу определить, сколько мне нужно затратить усилий, чтобы отодвинуть в сторону или оборвать мешавшую мне ветку. Осознание того, что я сижу на дереве, в темноте, что я жив, не разбился, карабкаясь вверх по вертикальной стене, что я срываю мохнатые ветки, ввергало меня в некое умственное опьянение. Мне было трудно поверить в реальность происходящего; никогда ничего подобного мне не приходилось переживать. Я раскрытой ладонью, очень нежно ощупал кору дерева, сорвал иголку, положил ее в рот, пожевал. У нее был нормальный вкус хвои.

Я немного передвинулся сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь определить, не удастся ли мне занять позицию получше или найти более широкий угол обзора для стрельбы. Мне не хотелось обрывать слишком много веток – мое дерево должно выглядеть естественно, в нем не должно быть ничего необычного, настораживающего; оно должно выглядеть так же, как и все остальные. Я добился того, что смогу стрелять по цели сквозь темный тоннель среди веток, и этого мне было достаточно. Менять свое положение при прицеливании я мог не больше чем на полметра влево или вправо. Чтобы мне удалось в этих условиях убить его, надо было, чтобы он думал так же, как думал за него я. Причем не приблизительно так же, а совершенно точно так же. Мой и его разум должны были слиться воедино.

Я достал непогнутую стрелу из ее гнезда в держателе на луке, ощупью поставил на тетиву, стал натягивать лук, крепко упираясь ногами в большие ветки; наклонившись немного вправо, чтобы ничего не мешало правому локтю, я натянул тетиву до отказа и замер. Насколько мог точно прицелился в расчищенный мною тоннель. В какой-то момент я подумал: не выстрелить ли в песок, чтобы проверить угол стрельбы? Но отогнал от себя эту мысль. Меня даже в пот бросило, когда я подумал, чем такой выстрел мог бы закончиться. И стал ослаблять натяжение, позволяя наконечнику уходить вперед. Облегченно вздохнул. И чуть было невольно не спустил стрелу. Если бы я это сделал, я мог бы потерять стрелу или повредить ее. И возможность выполнить то, ради чего я сидел на дереве, сократилась бы почти до нуля. Если, конечно, этот человек придет. Если.

Я устроился как можно удобнее и решил оставаться на дереве до рассвета; я должен быть неподвижен, меня не должно быть ни видно, ни слышно – для это я на дерево и залез.

Было очень тихо, реку почти не было слышно; грохот воды в порогах долетал до меня лишь как нескончаемый шорох, неясный, далекий шум, который смешивался с каким-то другим звуком, приходящим тоже со стороны реки, но ниже по течению. Я прислушался – должно быть, следующие пороги. Судя по звуку – может быть, даже небольшой водопад. Если это так, то шансы того, что я выбрал место правильно, должны были возрастать. Все, вроде бы, было очень логично. Но, несмотря на всю эту логичность, у меня не было твердой уверенности, что этот человек придет именно сюда. Значительно более вероятно, что я все рассчитал правильно. И теперь, хотя речь шла о жизни и о смерти, лишь исполняю то, что было ранее задуманным; однако я внутренне встрепенулся, когда подумал, что если все-таки угадал все правильно, мне придется совершить и последнее из задуманных действий: прицелиться из лука в человеческое тело и выпустить стрелу в тоннель хвои... раз и навсегда...

Пожалуй, мое положение скорее забавляло, чем пугало или беспокоило. Как-то по-идиотски забавляло. Вот я могу запросто протянуть руку и коснуться коры. А осознать, что я глубокой ночью сижу на дереве в лесу, выжидаю, готовлюсь убить человека, которого видел всего один раз в жизни, было значительно труднее. Никто во всем мире не знает, где я, подумалось мне. Я натянул лук немного сильнее, и стрела пошла назад. Кто бы мог такому поверить, сказал я про себя, кто?

Ожидание было тягучим. Я взглянул на часы – но река убила их. Голова у меня склонялась все ниже и ниже. И казалось, она хочет склониться до самой земли. Два или три раза я засыпал и тут же просыпался, но каждый раз делать это было все труднее. Один раз мне уже начало сниться, что я падаю – такой сон, наверное, когда-нибудь снится всем. Какое-то мгновение я не знал, что мне делать, за что хвататься, и просто отставил в сторону руку. Я выпрямился, уселся попрочнее и стал проверять, все ли на месте. На луке стрелы не было. Боже, подумал я, все потеряно! Своей искривленной стрелой я смогу подстрелить разве что дерево! Что я буду делать безоружный? Прижиматься к дереву, молиться, чтобы он не заметил меня, и беспомощно ждать, пока он не убьет Бобби и Льюиса? Я знал, что не смогу броситься на него с ножом, сколь бы неожиданным ни было мое нападение.

Было по-прежнему очень темно, даже, пожалуй, темнее, чем раньше. Я повесил лук на ветку и полез вниз. Стрела должна быть где-то на земле, наверное, торчком вверх... Но ее нигде не было. Я ползал вокруг дерева, по иголкам, покрывающим землю, всхлипывая от ужаса и отчаяния, ощупывая все вокруг руками, ногами, телом, всем, что у меня было, надеясь порезаться о наконечник – все что угодно, лишь бы найти стрелу.