Разные дни войны (Дневник писателя) - Симонов Константин Михайлович - Страница 121

Так в самый канун наступления немцев под Москвой я вылетел в Заполярье...

Прерву себя на этом первом дне командировки на север, вопреки моим ожиданиям растянувшейся на два с лишним месяца.

Прежде чем приводить дальнейшие дневниковые записи, мне хочется мысленно еще раз вернуться на юг, в Крым, и в связи с проблемой Крыма вспомнить о тогдашних глобальных нацистских идеях колонизации России, не оккупации, а именно колонизации, запланированной не на годы, а на столетия. Ни у соратников Гитлера, вроде Манштейна, один за другим получавших фельдмаршальские жезлы, ни тем более у него самого просто-напросто не умещалось тогда в голове, что эти, как он любил выражаться, "русские туземцы" сократят и его собственное существование, и существование его "тысячелетнего рейха" всего-навсего до трех лет и восьми месяцев, если считать от сентября 1941 года - начала немецкого вторжения в Крым - до мая 1945-го - падения фашистского Берлина.

О мере нетерпения, с которым нацисты готовились к захвату Крыма, могут дать представление некоторые выписки из опубликованных ныне неофициальных бесед Гитлера с Борманом. В этих беседах, связанных с самым разным кругом проблем, Гитлер почти с маниакальной настойчивостью то там, то тут возвращался к Крыму. "Красоты Крыма мы сделаем доступными для нас, немцев, при помощи автострад. Крым станет нашей Ривьерой. Крит выжжен солнцем и сух. Кипр был бы неплох, но в Крым мы можем попасть сухим путем" (беседа в ночь с 5 на 6 июля).

"Южную Украину, в частности Крым, мы полностью превратим в германскую колонию" (беседа 27 июля).

"Крым даст нам свои цитрусовые, хлопок и каучук. 100 тысяч акров плантаций будет достаточно, чтобы обеспечить нашу независимость в этом отношении. Мы будем снабжать украинцев стеклянными безделушками и всем тем, что нравится колониальным народам... Мы будем организовывать путешествия в Крым и на Кавказ, потому что есть большая разница - смотрите ли вы географическую карту или сами посещаете эти места" (беседа 18 сентября).

"На восточных землях я заменю все славянские географические названия германскими. Крым, например, можно было бы назвать Готенланд" (беседа 2 ноября).

Странное, двойственное чувство испытываю я, читая сейчас эту книгу бесед плохо образованного людоеда, любившего, чтобы его стенографировали для истории. Он с абсолютной серьезностью говорил, что, "по мнению русского, главная опора цивилизации - водка", что "мы будем править Россией при помощи горстки людей", что "было бы большой ошибкой давать образование русским туземцам", что "наша задача одна: германизовать эту страну при помощи германских переселенцев и обращаться с коренным населением, как с краснокожими". И с уникальной обстоятельностью проектировал будущий образ жизни фашистов на бывшей территории поверженного ими Советского Союза: "Германские колонисты должны жить в изумительно красивых поселениях. Немецкие учреждения получат чудесные здания, губернаторы - дворцы. Вокруг будет построено все, что нужно для жизни. На расстоянии 30 - 40 километров от городов мы создадим пояс из красивых деревень, соединенных первоклассными дорогами. Все, что существует за пределами этого пояса, - другой мир, в котором мы разрешим жить русским".

Читая все это, я, однако, не поддаюсь первой реакции - отшвырнуть книгу. Меня удерживает не просто любопытство к личности Гитлера, к тому, что думал тогда о себе и о человечестве этот немец из Браунау, пятидесяти двух лет от роду, ста семидесяти двух сантиметров роста, восьмидесяти трех килограммов веса, считавший, что в нем погиб архитектор, любивший собак, не любивший снега, чувствовавший себя неудобно, когда его машина забрызгивала грязью людей, идущих по обочине, и делавший себе вставные зубы у берлинского дантиста Блашке, те самые зубы, по которым в конце концов его труп обнаружили среди других.

Впрочем, я сказал не совсем точно. Доля любопытства к этой - хочешь не хочешь - исторической фигуре у меня тоже есть. Но не оно то главное, что занимает меня в этой книге.

Главное другое - острое чувство реальности всего того, что нас ожидало, если бы мы не устояли тогда, в сорок первом году. Что ожидало бы в этом случае весь "район по эту сторону Урала", из которого раз в год для демонстрации величия "третьего рейха" должна была привозиться в Берлин "группа киргизов".

Вот что, оказывается, впоследствии ожидало тех людей, которым был адресован немецкий "Пропуск перебежчикам": "Предъявитель сего переходит линию фронта по собственному желанию. Приказываю с ним хорошо обращаться и немедленно накормить его в сборном пункте. Мы хотим вам помочь и вас освободить. Не проливайте зря свою кровь... Бейте комиссаров и жидов где попало, не исполняйте их приказаний" (и здесь и дальше орфография подлинников).

Вот что ожидало то мирное население, которому в листовке за подписью "командующий германскими войсками" сообщалось, что "германская армия ведет войну не против вас, а только против Красной Армии. Не бойтесь больше советской власти, ея дни сочтены, и вы никогда не попадете больше в ея руки. Прогоните и бейте ваших комиссаров, которые хотят вас поднять на партизанскую войну против нас, и не исполняйте их сумашчечших распоряжений".

Да, да, именно это! "Район до Урала" - огромное белорусское, русское, украинское гетто, "контролируемое германской администрацией", - вот что ожидало бы всех нас, если бы мы в 1941 году, захлебываясь кровью и на ходу учась воевать, не выполнили бы "сумашчечших распоряжений" Советской власти, в общем-то, сводившихся к тому, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

И когда теперь некоторые немецкие генералы в своих сочинениях сетуют (проигравшие войну генералы вообще любят заниматься сетованиями, это для них нечто вроде вязания на спицах) на то, что во время русской кампании имело место "излишне жестокое" обращение с населением и военнопленными, то эти сетования недорого стоят.

За ними, как правило, стоят не столько доводы запоздалой гуманности, сколько соображения чисто военного порядка. "Излишне жестокое" обращение с населением и военнопленными, как выяснилось, не запугало, а ожесточило противника и невыгодно отразилось на действиях германской армии на Восточном фронте.