Гнев Тиамат - Кори Джеймс С. А. - Страница 83

– Хренов Дуарте, – сказала она. – Хренова Лакония с ее хреновыми экспериментами!

– Как ты думаешь, что они натворили на этот раз?

Глава 39. Элви

У Элви снова загудел ручной терминал. Ей давно следовало идти, а она никак не могла собраться. Кроме того, у девочки в стеклянной клетке не было стула, поэтому Элви тоже села на пол рядом с ней. Перспектива вставания не радовала больную спину.

– То есть, – сказала она, – изменилось не сознание?

Мгновенье жуткой неподвижности, сбивающей паузы, без которой, кажется, ни разу не обходилось, а потом Кара покачала головой.

– То есть трудно точно сказать, что это такое было, но я не чувствовала в себе никаких перемен. Кроме библиотеки, понимаете?

«Библиотекой» Кара и Александр – домашнее имя Ксан – называли информацию, которую носили в себе со времени их воссоздания дронами. Как они объясняли, они теперь знали то, чего никогда не слышали и не учили. Иногда это была просто информация, например точные сведения о местных условиях. Иногда она оказывалась непостижимой, вроде того факта, что сущности на уровне субстрата затрудняют рефракцию богатого света. Самый любопытный пример, потому что Кара понимала, что в этом контексте означает «субстрат» и «рефракция» и какова природа «богатого света», но само знание ни с чем не связывалось. Его не удавалось вписать в общий контекст, где фигурировали еда, деревья, вода… Какие-либо человеческие понятия. Элви это представлялось как встреча с морской черепахой, которая полностью понимает теорему неполноты Геделя, но в ее черепашьем мире ее не к чему применить.

Такие артефакты сознания в основном и привели Кортасара к выводу, что Кара и Ксан – уже не те дети, которыми были до «ремонта», а создания технологии чужаков, установленной в человеческих трупах. Вопрос был глубокий, и Элви все еще билась над ним. Детей явно перестроили. Это доказывал сам факт того, что они не взрослели и не развивались. Чернота глаз, серая кожа прямиком отправляли их в ту долину ужасов, от которой все еще шарахалось подсознание Элви.

Но случалось, когда никто за ними не наблюдал, Ксан опускал голову на колени Каре, позволяя ей ерошить себе волосы. Эта общая привычка приматов со времен плейстоцена лежала глубже и опознавалась легче, чем принадлежность к человеческому роду. Или Кара вдруг отвечала на какой-то вопрос Элви шуткой и застенчиво улыбалась, если ей удавалось рассмешить собеседницу. Иногда Элви не сомневалась, что видит непостижимые создания техники чужаков. Иногда ей делалось ясно, что Кортасар отказался видеть в них людей, чтобы можно было посадить детей в клетку и подвергать опытам. Элви не могла решить, привязалась она к ним или до дури их боится. Проходят ли они тест Тьюринга – или она его завалила.

Однако ее заинтересовало, что Дуарте после всех усилий Кортасара не получил доступа к библиотеке и что странные отключения сознания не сломали Кару и Ксана, как сломали Дуарте. Где-то тут крылась подсказка, ключ. Все данные у нее были. Осталось только расположить их в правильном порядке, и картинка сложилась бы. Элви это чувствовала.

Снова загудел ее терминал. На этот раз пришло сообщение. Ее ждала машина. Элви опаздывала на совещание. Невнятно выругавшись, она принялась разгибать колени.

– Мне пора идти.

– Когда вернетесь, вы застанете нас здесь, – сказала Кара, и Ксан с небольшой задержкой рассмеялся. Элви тоже улыбнулась. Глупо было делать вид, будто она заглянула на обед к друзьям и вот уходит раньше времени, но она держалась именно так. Случалось ей делать глупости.

Опираясь на трость, она побрела через лабораторные помещения на улицу, на свежий воздух. Нога болела. Регенерация, даже такая простенькая, шла медленно. Плохо. У Фаиза ступня уже была на месте, только кожа бледнее и мягче прежней, и после долгой ходьбы мышцы сводила судорога. Он отрастил новые кости, сухожилия и нервы, а она все ходила с клюкой.

Она понимала, что разница в уровне стресса. Фаиз в ее нынешней жизни был немногим больше, чем украшением. Он спал у себя, ел в столовой здания, встречался с кем хотел в саду, или читал, или смотрел старые записи развлекательных программ. Восстанавливался. Элви тонула в отчетах Кортасара – это если не осматривала Дуарте, и не пыталась уберечь Терезу от гибели во имя научного любопытства, и не разбирала свои заметки по «Соколу». Она почти не спала, а если засыпала, каждый раз ждала, какой кошмар выпадет ей этой ночью.

Должен был наступить момент, когда она не выдержит. Когда не удастся выбросить из головы (подумаю об этом позже) Сагали без куска затылка. Когда она сломается. Но пока этот момент еще не настал, так что не стоило о нем и думать. Она отчетливо сознавала, что действует по схеме, которую Фаиз именовал: «На фиг все, что происходит не сейчас».

Хуже того, она приближалась к стадии, когда нагрузка начинала радовать. Большего стресса она никогда в жизни не испытывала, не считая разве что давних событий на Илосе. Когда все ослепли, и по земле ползали покрытые нейротоксинами слизни, и оживали артефакты чужаков, а люди убивали друг друга по политическим соображениям и ради личной гордыни. Тогда все решал ее талант и острота ума. И теперь тоже. И что-то в ней наслаждалось этим, как конфеткой. Вряд ли это была здоровая часть ее души.

Ожидавший водитель раскрыл зонт, чтобы защитить ее от легкого, моросящего дождя. Но не заговаривал с ней. Сев в машину, Элви наклонилась к нему:

– Сообщите Трехо, что я еду.

– Уже сообщил, доктор, – ответил водитель.

«Что за странная страсть к шоферам?» – рассуждала Элви по дороге. Проще было прислать машину, которая забрала бы ее и доставила на место без участия человека. Работник, обязанности которого сводились к тому, чтобы проявлять к ней почтение, был, строго говоря, помехой. Требовал дополнительного времени на осмысление. Как эта пауза перед реакцией детей. «Нет ли тут сходства с заиканием?» – задумалась она. Надо будет об этом почитать. Может, обнаружится что-то полезное.

Здание государственного совета окутывал туман. Обогреватель машины не справлялся с веющим от окна холодом. Начало зимы на Лаконии – во всяком случае, в этой части Лаконии, – видимо, подразумевало промозглые дни и морозные ночи. Туман сразу после заката садился на все слоем льда. Местные деревья втянули листья. Импортированные породы распрощались с отмершими хлоропластами и теперь сбрасывали красные, желтые и бурые останки.

Внутри было тепло и сухо, климат контролировался, как на космическом корабле, но свет в окнах оставался серым, приглушенным. И все равно пахло дождем. Два разных слуги забрали у нее плащ и предложили принести в зал совещаний закуску или чашку чая. Она по привычке согласилась. Мысленно она уже разделилась между прошлым – где сидела с детьми или трупами-марионетками чужаков – и будущим, где излагала свои выводы по поводу последнего массового отключения. Для настоящего в голове буквально не осталось места.

Зал совещаний был красив. На стенах полированные панели розового дерева с тонкой золотой инкрустацией и не отбрасывающие теней светильники матового стекла. Трехо, Кортасар и Илич пришли раньше Элви и сидели вокруг стола с малахитовой крышкой. Трехо выглядел так, словно чувствовал себя не лучше нее, а Илич, пожалуй, еще хуже. Из них только Кортасар как будто прекрасно справлялся со стрессом. Элви почти не сомневалась: это потому, что ему безразлично, останутся ли в живых все остальные.

– Извините за опоздание, – начала она. – Вы, конечно, понимаете…

– У нас у всех много дел, – отозвался Трехо, то ли с тонкой подколкой, то ли без. Элви не поняла. – Впрочем, теперь мы все в сборе. И должны составить заявление по… последнему происшествию. Что может сказать по этому поводу верховный консул? Что нам известно? Полковник Илич, не желаете ли начать?

Илич откашлялся.

– Ну, мы в очередной раз столкнулись с событием, которое, по всей видимости, коснулось каждого в системе. И опять одномоментно. Я хочу сказать, что это, видимо, было единое, нелокализованое событие, охватившее… всех и всюду. По нашим сведениям, оно наблюдалось не менее чем в двух других системах.