Господин Изобретатель. Часть I (СИ) - Подшивалов Анатолий Анатольевич - Страница 42

— Только вот, к Генриху на могилу меня не пускают, — пожаловалась Лиза, — пускают, конечно, но редко, раз в месяц, не чаще. Мать — игуменья сказала, что я должна забывать о своей прошлой жизни и мне предстоит новая жизнь, поэтому я должна себя к ней готовить и больше молиться, а не на могилу мужа ходить.

Дед во время нашего разговора больше помалкивал, но, как только я простился с Лизой и мы вышли за монастырские ворота, сказал:

— Не останется она здесь, не примет постриг.

— Почему? — удивился я, — вроде, выглядит она хорошо. Здоровый физический труд на свежем воздухе, кажется, пошел ей на пользу.

— Слишком много в ней мирского осталось и интерес к этому миру заметен, — ответил дед, — монашествующие же должны отрешиться от всего мирского, даже имя другое принимают. Ты заметил же, как она нарядами поинтересовалась?

Вот ведь какой наблюдательный у меня дед, — подумал я, прямо кагебешник какой, надо тоже себя контролировать, как бы тебя, мил человек, собственный дед не раскусил. Хватит уже родственных разоблачений, вроде нашей с Генрихом беседы под звёздным небом после выпитого шампанского по случаю нашего награждения. Я ведь так и не выправил положенный знак ордена, только грамотка осталась. Да и куда он мне, младший орден Российской Империи?

Да, надо зайти в мастерскую, забрать подмышечную кобуру под Наган, это может быть, окажется более нужным предметом в жизни, чем золотенькая цацка на ленточке. Еще съездил в «Мюр и Мерилиз» обновил гардеробчик для поездок и присутствия на полигоне. Купил себе клетчатую дорожную куртку с карманами, названную «жакетом», высокие шнурованные ботинки на толстой рифленой подошве (вроде нынешних берцев) и брюки, зауженные внизу, чтобы хорошо входили в эти ботинки. Вместе с затратами на одежду и тратами в прошлой поездке, все нанесло удар по бюджету, а еще предстояли испытания, так что снял еще тысячу со счета.

Дома примерил кобуру, револьвер хорошо лег в нее, одел давно купленный сюртук, в котором собирался ходить в Питере и попытался выхватывать револьвер. Вот не тут — то было, сшитый по нынешней моде чертов сюртук довольно высоко застегивался, хотя и имел отложной воротник. Пришлось расстегнуть аж две пуговицы, что считалось недопустимой вольностью в приличном обществе, а хотелось расстегнуть еще и третью. Ну да ничего, я ведь купчик, а не аристократ, нам на тонкости этикета наплевать, мы Пажеских корпусов не заканчивали и во всяких барских академиях не учились — сойдет. Одно хорошо — небольшой револьвер не был заметен при ношении сюртука, я же просил его не зауживать в плечах, когда покупал еще до пожара, надеясь быстро набрать мышечную массу. С другой стороны, застегнутый сюртук должен быть на приеме, в театре и в присутственных местах, а так купцам даже полагалось по купеческому шику носить его совсем расстегнутым, как бы «в рукава», чтобы золотая цепочка от часов пересекала жилет на животе — вспомнил киношного купца Васеньку из михалковского «Жестокого романса» — вот именно такой образ. Но вот беда, кобура видна в таком случае и часов с золотой цепочкой у меня нет, купить что ли для солидности, ладно, погодим с часами. Или ввести новую моду— носить сюртук, застегнутым только на нижние пуговицы?

Вышел на задний двор потренироваться в стрельбе при выхватывании револьвера. Вроде немного получается, не как у Джеймса Бонда, но все же ничего, сойдет для начала. У меня всегда была некоторая страсть к оружию, впрочем, естественная для мужчины. Выйдя на пенсию, я даже некоторое время писал статьи об оружии в популярные журналы, но платили там копейки, а потом журнал прогорел, не заплатив мне гонорара за полгода. А в этом времени купить револьвер, а через десятилетие, браунинг (отличный пистолет для скрытого ношения) — не проблема. Вот после убийства Столыпина ввели ограничения, но не такие как в наше время, просто полиции надо было убедиться, что покупатель смертоносной игрушки законопослушный человек, имеющий постоянное проживание по такому — то адресу.

Постреляв, я попытался подтянуться, повиснув на большой ветви дерева. Только вот не очень — то это получилось, девятимесячное пребывание в больнице, да еще пюреобразная еда в первые три месяца как — то не способствовали росту мышц: если ноги я еще как — то «накачал» многочасовыми прогулками между корпусами Первой Градской, начиная с мая, по 10–15 километров в день, то с плечевым поясом дело обстояло плохо. Гимнастические снаряды мои погибли во время взрыва лаборатории (разлетелись кто куда, гирю вроде нашли и изъяли в качестве вещественного доказательства), я оборудовал с помощью плотника нечто вроде шведской стенки, прикрепленной к сараю во дворе у деда и доморощенную перекладину там же рядом. Вот только больше четырех раз мне подтянуться не удавалось, да еще и с болью в кистях рук: их тоже надо разминать и разрабатывать упражнениями, а когда этим заниматься?

Когда я был один, то снимал перчатки, разрабатывал кисти, мазал их кремом — постепенно они переставали походить на лапы монстра, тем более приходящий парикмахер аккуратно подпиливал где надо и подстригал ногти, чтобы они росли правильно. Он даже подстриг меня немного, так что бородка стала истинно «шкиперской» и я попросил убрать вовсе усы. Парикмахер удивился, но желание клиента выполнил: из зеркала на меня глянул молодой «папа Хэм»[1], в очках, разве что свитера грубой вязки под горло не хватает (ну не носят их здесь). После того как я показался деду в таком виде, он хмыкнул и произнес:

— Сашка, ты вовсе обангличанился, — скептически оглядев меня в новой прическе и «прикиде», сказал дед, — зачем это тебе, ходил бы как все.

— Дед, я под английского шпиона сойти хочу, — рассмеялся я и обнял моего старика, — знал бы я как близок к истине, но обо всем по — порядку.

Я все больше убеждался, что у меня здесь нет никого ближе и никто больше из окружающих не любит меня так, как дед. У меня никогда не было такого деда — кряжистого старика, крепкого хозяина, умеющего настоять на своем и постоять за себя. Дед никого не боялся и не перед кем не лебезил и не заискивал, наоборот, у него всегда была толпа просителей: одним он помогал, других гнал в шею, и, примечательно, что он разгадывал человека с первых минут разговора. Именно те, кто его боялся и испытал его гнев (иногда, возможно, неправильный), сравнивали его с купцом Диким из «Грозы» Островского. У него, конечно, бывали минуты плохого настроения, когда он мог наорать без повода, я как — то пару раз сам попал под «горячую руку», но дед, поняв, что был неправ, сам потом пришел мириться.

Познакомился я и с дедовым младшим сыном, своим дядей Николашей. Как — то сижу я, читаю в своей светелке, и вдруг без стука вваливается какой — то долговязый хлыщ с тросточкой, фатовскими усиками на испитом лице с мешками под глазами.

— А — а—а, вот наш новый дедов любимчик, дорогой племянничек Сашенька, — издевательским тоном «пропел» хлыщ, — на дедовы деньги позарился, щенок. Вот тебе, а не деньги, — дядюшка показал мне кукиш, сунув тросточку подмышку. — Я тебя научу уважать старших, сукин сын — дядюшка перехватил поудобнее свой стек и сделал шаг ко мне[2].

— Стой, где стоишь, или я продырявлю тебе ногу, — открыв ящик стола, я схватил револьвер, отступил к стене и взвел курок.

Но, на дурака мало подействовал вид оружия, он, видно, думал, что с ним шутят или вообще мозгов не имел.

— Ах ты… — Николаша взмахнул рукой наискось, намереваясь наотмашь ударить меня по шее стеком.

Я опустил ствол к полу и нажал на спуск. Грохнул выстрел, комнату заволокло дымом, запахло порохом. Николаша завизжал и выпрыгнул обратно в дверь. А вдруг я его задел рикошетом, да и вообще надо спросить в оружейной лавке патроны с бездымным порохом, французы вон делают бездымный порох, что уж бельгийцам не снаряжать им патроны к револьверу: не дай бог палить в помещении, ничего ведь не видно будет. Я осмотрел пол, потыкал в пулевое отверстие карандашом: пуля пробила под углом около 45 градусов толстую дубовую паркетину и засела где — то внизу, но семь сантиметров прошла. Деду я потом объяснил, что случайно выстрелил, разбирая оружие для чистки, но он только ухмыльнулся, видно, слуги доложили об инциденте.