Интендант третьего ранга - Дроздов Анатолий - Страница 13

– Будем воевать? – спросил сердито. – Или по домам?

– Воевать! – жестко отрезал старший лейтенант.

– Снаряды только шрапнельные. Танк не возьмет, даже при трубке на «гранату». Заряд-то пороховой…

– Будем стрелять по пехоте…

Саломатин кипел от злости и жажды мщения. Гибель большей части полка поразила его не столько своей бессмысленностью, но какой-то неправильностью. Погибнуть в бою – это понятно и объяснимо. Но когда тебя, как куропатку, расстреливает сверху неуязвимый враг… Было обидно до слез: на своей земле они пробирались лесами, как воры, а наглый враг катил по дорогам. Что ж… Он, комбат-три, выполнит боевую задачу полка: перережет дорогу, ведущую в тыл обороняющейся Красной Армии, оседлает ее и задержит продвижение противника на два-три дня. После чего можно уходить на соединение со своими частями…

Он сам выбрал позицию. Та, что была определена штабом полка на карте, оказалась на открытом месте, поредевшего батальона не хватало, чтобы прикрыть столь протяженный участок. На новой позиции удлинялось плечо подвоза боеприпасов, но батальону их требовалось меньше, чем полку. Каждый солдат взял на плечо по ящику с патронами, для снарядов мобилизовали в деревне несколько телег – доставили! Зато позиция у сонной речушки была хороша. Подумав, Саломатин не стал взрывать мост: немцы сразу заподозрят неладное и станут прочесывать окрестности. Удар должен быть внезапным. Пусть только выедут на дорогу! У них были самолеты, у нас – шрапнель…

К полудню они успели отрыть окопы, а разведка привела к нему задержанных на том берегу реки инкассатора и сопровождавшего его бойца с повозкой. Оба следовали из Города. Саломатин проверил документы и разрешил им держать путь дальше.

– Можно с вами?! – попросился инкассатор. – На телеге мы далеко не уйдем: у немцев машины. Вас здесь много, со мной деньги… Я умею стрелять!

Саломатин разрешил, и инкассатор побежал занимать место в цепи. Сумку с деньгами он прихватил с собой. Пожилого бойца с повозкой взял под свое покровительство интендант Брагин, на ней они до вечера возили боеприпасы со склада.

Колонна грузовиков появилась на следующий день. Сначала прикатила разведка на мотоциклах. У реки она остановилась, немцы деловито обследовали мост, убедились, что не заминирован, и один мотоцикл затарахтел обратно. Остальные рванули по дороге. Старой вырубкой они не заинтересовались (Саломатин лично проверял маскировку окопов) и скоро скрылись за лесом. Только затем на том берегу появились грузовики. Огромные, тупорылые, они осторожно подъезжали к мосту, медленно переваливали через него и вновь выстраивались на дороге. Некоторые тащили за собой легкие противотанковые пушки. Грузовиков было много, Саломатин насчитал десяток на этой стороне, а к мосту подъезжали еще и еще… Надо было открывать огонь – передние машины уходили из сектора обстрела. И он скомандовал…

Артиллерия не подвела. Накануне она провела пристрелку и ударила точно по реперам. Облачка разрывов раскрылись над брезентовыми кузовами, осыпав немцев градом каленой шрапнели. «Правильные» пушек тут же сдвинули лафеты; трехдюймовки ударили еще и еще… Три «максима» плотными строчками прочертили борта грузовиков, добивая тех, кому не досталось шрапнели. Немногие уцелевшие немцы соскакивали на дорогу и попадали под дружный огонь винтовок.

«Так вам! – зло шептал Саломатин, наблюдая, как валятся в пыль фигуры в мышиных мундирах. – Получите! Земли нашей захотелось? Жрите!..»

Немцы на той стороне сориентировались мгновенно. Батальон Саломатина еще добивал последних врагов, когда из-за реки прилетели снаряды. Следом застрочили пулеметы. Трехдюймовки перенесли огонь за реку, и скоро огонь ослабел, затем и вовсе стих. Шрапнель делала свое беспощадное дело. Из-за реки послышался гул моторов – враг отступал. Высланная комбатом разведка это подтвердила. Сколько они положили за рекой, узнать не удалось – немцы унесли как раненых, так и мертвых. Зато на дороге перед вырубкой осталось одиннадцать тупорылых «манов», в кузове каждого – с полсотни трупов. За гибель товарищей батальон рассчитался сполна. Саломатин велел собрать оружие убитых. У леса выросла гора винтовок, автоматов, красноармейцы принесли два десятка ручных пулеметов. Саломатин обрадовался и до вечера осваивал с отобранными бойцами трофейное оружие. Огневая мощь батальона в результате возросла многократно. Он еще не догадывался, что все это напрасно… Захваченные пушки пришлось взорвать – к ним не было снарядов. Бойцы разжились трофеями: часами, губными гармошками, едой и выпивкой. Саломатин потратил вечер, проверяя, чтоб не перепились на радостях. Но веселиться не мешал. После расстрела полка у красноармейцев был подавленный вид, скоротечный бой на дороге окрылил всех. Даже похороны бойцов, погибших от скоротечного немецкого артналета, не остудила общую радость. У костров пели песни, играли на губных гармошках и даже пытались плясать.

Пленных не было – немцы не сдавались. Даже легкораненые воевали до конца, стреляя из-за колес, и их пришлось добивать. Тяжелораненых Саломатин велел оттащить на тот берег и оставить – свои подберут. Военврач настояла, чтоб каждого предварительно перевязали. Среди трофеев оказались йод, бинты и вата, поэтому Саломатин не препятствовал. Он запомнил, с каким сосредоточенным видом врач обрабатывала раны немцев, а те благодарно шептали: «Данке!». По-настоящему немцы отблагодарили врача на следующий день, когда расстреляли ее вместе с ранеными…

Тяжелораненых надо было добить. Или оставить на своей стороне. Они поведали своим то, что упустила разведка на мотоциклах. Чистоплюйство его подвело. Это война… Батальону следовало уйти в тот же вечер. За спиной лес, раствориться в нем не составило бы труда. Но у них так хорошо получился первый бой… А приказ держаться два-три дня?..

Разрывы разбудили их на рассвете – разведка прозевала сосредоточение немцев. В этот раз это били не малокалиберные пушки, а тяжелые орудия – враг их зауважал. Пока они прятались от снарядов в окопчиках, реку форсировали танки и развернулись на лугу… Саломатин видел, как артиллеристы повернули трехдюймовки и били по танкам прямой наводкой. Те содрогались от попаданий, но упорно ползли вперед. Саломатин хотел отдать приказ отступать, но в этот момент пуля ударила его в шею…

Очнулся он уже на дороге. Двое бойцов, в том числе верный Артименя, держали его под руки. Болела шея, гимнастерка слева была залита кровью, Саломатина шатало, но он постарался стоять самостоятельно. Вокруг были немцы, они держали их на прицеле. Ждали. Скоро Саломатин понял, кого. Объезжая разбитые машины, к пленным подкатила легковая машина. Из нее вышел высокий седой генерал. Саломатин узнал его.

– Кто командир? – спросил генерал, обращаясь к пленным.

– Я! – ответил Саломатин, стараясь не упасть. Ему это удалось.

– Говорите по-немецки? – удивился генерал. – Хорошо, – он шагнул ближе, всмотрелся, но, как понял Саломатин, не узнал. – Ваше имя, звание?

– Старший лейтенант Василий Саломатин.

– Всего лишь обер-лейтенант? – вновь удивился немец. – Сколько у вас было людей, герр Саломатин?

– Четыреста тридцать семь… И батарея пушек.

– Мне доложили, что дорогу оседлал по меньшей мере полк! – генерал бросил уничтожающий взгляд на сопровождавшего его тучного полковника. Тот побагровел. – Какой у вас был приказ? – повернулся генерал к Саломатину.

Старший лейтенант хотел промолчать, но почему-то не смог:

– Остановить продвижение противника на два-три дня.

– Вы выполнили его! К тому же проявили гуманность в отношении раненых немецких солдат. Это делает вам честь! Немцы – культурная нация, мы ответим тем же. Вам окажут необходимую медицинскую помощь…

Генерал уехал, но приказ его подействовал: Саломатина и других раненых перевязали. Затем отвели на этот мехдвор. «Их гуманизм в том, чтобы заставить умирать долго и в муках! – подумал Саломатин, наблюдая из-под сеялки за редеющим сумраком. – Лучше бы пристрелили сразу! Сволочи!..»