Конец света в Бреслау (ЛП) - Краевский Марек - Страница 15

Теперь, когда он ехал через усыпанный снегом город, терзали его сильные чувства. Раздражало его собственное любопытство и любознательность, которые направляли его мысли в сторону прошлых преступлений и несчастий, и он штудировал их с такой воодушевлением, что забывал о деле Гельфрерта-Хоннефельдера. Он проклинал в тысячный раз в тот день самого себя за то, что исходил из каких-то псевдофилософских, детерминированных предположений, основывая все дело на своеобразном анализе того, что было случайным и конечным. Злился на себя за проведение следствия, в котором предмет поиска не был четко определен. Кроме того, не давало ему покоя наказание пятнадцати лет заключения, на которое обрекло этого педофила прусский правосудие. Была еще одна причина нервозности Мока: у него не было сегодня во рту даже капли алкоголя.

Неудивительно, что в таком состоянии духа он не дал ни пфенига чаевых немногословному таксисту, который остановился на Гартенштрассе, напротив Концертного Дома, украшенного надписью «Рождественский благотворительный концерт». Неся под рукой коробку с подарком для Софи, Мок вошел в огромный вестибюль великолепного здания, недавно спроектированного Гансом Поэлцигом. В раздевалке он оставил верхний гардероб и подарок, после чего двинулся к двустворчатым дверям, у которых вышколенные билетеры спорили с каким-то человеком.

— У вас нет именного приглашения! — кричал билетер. — Прошу удалиться!

— Вам не нужны мои деньги? — Мок узнал голос Смолара. — Чем они хуже денег других людей? Может, их вам оставить, чтобы вы пошли за пивом? Может, вам не нравится, что я без фрака?

Мок подскочил к Смолору и взял его под руку.

— Этот господин не испытывает к вам доверия, — Мок, удивленный неожиданно всей ситуацией, кинул насмешливый взгляд на билетеров. — И правильно, потому что, судя по вашим губам, вам уже давали водку в начальной школе вместо рыбьего жира.

Мок оттащил Смолора в сторону, не обращая внимания на пораженных швейцаров.

— Ну и что? — спросил он.

— Порядок. Утро у госпожи Пфлюгер. Потом у вас дома. Обе. Все время репетировали, — вздыхал Смолор.

— Благодарю вас, Смолор, — Мок смотрел признательно на подчиненного. — Еще около двух недель. Держитесь. А потом в награду за хорошую работу вы получите неделю неоплаченного отпуска. Перед самими праздниками. Сегодня вы уже свободны.

Смолор приподнял шляпу и, волоча ноги, направился к выходу, в котором блестели белоснежные крохотные манишки, блестки, китайские веера и разноцветные перья. Мок достал приглашение и встал в очередь за какой-то тощей дамой, которая в одной руке держала лорнет, в другой — длинный мундштук с дымящейся папиросой. Билетеры не требовали от нее приглашения, а полностью уважительно оставили бороду на груди.

— О, кого я вижу?! — закричала дама. — Неужели это вы, господин маркиз? О, что за честь! — возбужденная дама повернулась к стоящим за ней людям, чтобы поделиться с ними своим замечательным открытием. Ее внимание привлек стоящий за ней Мок.

— Это невообразимо, дорогой господин, — дама замялась и вместо лорнета к глазу приставила мундштук. — Билетером на сегодняшнем балу является сам маркиз Жоржик де Лешам-Брие!

По-видимому, уязвленная небольшим впечатлением, какое произвела на советника ее информация, она поплыла в сторону фойе, выпуская дым, как пароход, а сам Жоржик, обвиненный Моком в питье водки в общей школе, посмотрел презрительно на его приглашение.

— А ваше превосходительство, господин советник, — Жоржик медленно читал по приглашению титулы, — передали свои пожертвования тому авантюристу, который пытался войти без приглашения?

— Да, потому что я трезв, — отреагировал Мок и миновал отвратительного Жоржика.

Благотворительный концерт приближался к концу. Софи, осчастливленная овациями, отсутствием алкогольного запаха у мужа и словами восхищения, которыми ее одарило во время антракта наилучшее вроцлавское общество, сняла с руки перчатку и позволила, чтобы сухие и сильные пальцы Эберхарда двигались легко по гладкой коже ее руки. Мок закрыл глаза и вспоминал выступление Софи, ее непрекращающееся спокойствие возле фортепиано, ее поведение, полное сдержанной элегантности, без экзальтации и дикого мотания головы. Он восхищался не только игрой жены, сколько линией ее тела, проступающего сквозь черное облегающее платье. Восторгал его профиль Софи с гордым подъемом подбородка, слегка вогнутая линия шеи, хрупкость плеч, сдвоенная округлость ягодиц. Распирала его мужская гордость. Во время антракта он смотрел сверху на других мужчин и постоянно окружал жену, как бы говоря: «Не приближайтесь — я обозначаю свою территорию».

Прозвучали последние аккорды «Полуденный отдых фавна» Дебюсси. Зазвучали аплодисменты. Мок, вместо того чтобы смотреть на кланяющихся музыкантов, восхищался грацией, с которой Софи соединяла ладони при хлопке, поднимая их высоко над головой. Он прошептал ей несколько слов на ухо и быстро покинул зал. Он побежал в гардероб, забрал и выложил на прилавок мех и ток жене и свои пальто и шляпу. Он открыл коробку с палантином из норки и засунул его в рукав, пахнущий духами Софи. Затем он оделся и ждал, перекинув через плечо ее мех. Через некоторое время она появилась рядом с ним. Выпятили полную грудь и сунула руки в рукава шубы, подаваемой ей Эберхардом.

— Это не мой мех, — сказала она испуганно, вытащив палантин из рукава. — Эби, швейцар ошибся. Он дал тебе что-то другое. У меня не было палантина.

— Это твой мех, — у Мок была мина маленького гимназиста, который рассыпал кнопки на стуле нелюбимого учителя. — И твой палантин.

— Благодарю, дорогой, — Софи подала ему руку для поцелуя.

Мок обнял ее за талию и вывел из Концертного Дома. Он оглянулся вокруг и увидел припаркованный «адлер». Захлопнул дверь за Софи и разместился в кресле водителя. Софи поглаживала палантин кончиками пальцев. Мок обнял жену и страстно поцеловал. Она вернула ему поцелуй, после чего отодвинулась и разразилась смехом.

— Ты отлично сказал тому Лешампу-Брие, — она плакала от смеха. — И, что лучше всего, ты попал в точку. Он действительно много пьет… Ни о чем другом не будет говорить теперь во Вроцлаве… Только о твоей остроте… Жоржик пил водку в детском саду вместо рыбьего жира… Все уже смеялись над этим в фойе.

Мок, не контролируя себя, обнял Софи так сильно, что через мягкий палантин почувствовал тонкий край ее уха.

— Давай, сделаем это в машине, — прошептал он.

— Ты спятил, слишком холодно, — задышала она ему легонько в ухо. — Поехали домой. Я сделаю для тебя кое-что особенное.

Автомобиль с трудом тронулся на влажном и липком снежном покрове. Мок ехал очень медленно по улице Хефхенштрассе, втиснувшись за мощным фургоном, из которого какой-то одетый в шинель человек сыпал песок на проезжую часть. Мок обогнал его только на пересечении с Морицштрассе и, скользя по убитой конскими копытами Августаштрассе, благополучно добрался до Редигерплац.

Снег перестал падать. Мок выскочил из машины и открыл дверь со стороны пассажира. Его жена боязливо ступила обутой в туфельку ногой в блестящий зимний пух. Она одернула ногу в машину.

— Я принесу тебе ботинки, дорогая. — Мок подбежал к воротам особняка. Однако он не вошел, но обернулся и подошел снова к машине. Он открыл дверь и наклонился. Одну руку подложил под колени Софи, второй охватил ее плечи. Софи рассмеялась, обнимая его за шею. Мок вздохнул и поднял легко жену. Он покачнулся от ее веса и через мгновение обрел равновесие, расставив широко ноги. Когда ему это удалось, он отнес Софи к воротам и поставил ее на ступеньку с надписью «Cave canem»[5]. Закрыл машину и вернулся обратно. Там он запутался на мгновение в мягком мехе, прижимая к кремовым плиткам нежное тело, там его бедра стали опоясаны крепкими бедрами, а шея скользким палантином.

Внезапно загорелся свет, и раздался лай пса доктора Пачковского. Господа Мок поднялись на свой второй этаж, шокировав выходящего с собакой адвоката: она одергивала платье вниз на бедрах, он поправлял волосы и снимал с шеи палантин. Марта открыла им дверь и — видя их настроение — сразу же отправилась в служебную квартиру, где уже раздавался храп Адальберта. Эберхард и Софи вторглись в спальню, сомкнувшись телами. Удивленный пес сначала начал радоваться, а потом — видя что-то вроде борьбы — рычать. Софи закрыла перед ним дверь, толкнула мужа на диван и принялась за расстегивание многочисленных пуговиц его гардероба. Она начала с пальто. Затем шляпа направилась в сторону двери. Далее на очереди были брюки.