Дурная кровь (СИ) - Тараторина Даха - Страница 43

Мертвяки натворили достаточно бед. Но всё же успели подгадить напоследок.

Ни один лекарь не спасёт того, кто заражён ядом мертвеца.

Верд стиснул оголовье меча. Кажется, теперь он может сделать для старого друга лишь одно…

Глава 14. Семья

— Санторий, чтоб тебя!

Да уж, теперь Верд может сделать для старого друга лишь одно. Имеет право сделать только это. Но кто ж предупреждал, что будет так неудобно?!

В бреду служитель то и дело пытался сорвать тугую повязку выше локтя, что должна была замедлить распространение яда. Талла, не останавливаясь, тянула из него хворь, быстро теряя остатки сил. Серебряные нити, связывающие их, становились всё тоньше, всё невесомее.

— Терпи, дурная! Если Рута не брехала, нам совсем немного осталось!

И всё бы ничего, да по заметённой дороге, втроём на двух лошадях, с Санни, которого ни на мгновение нельзя оставить без присмотра, добраться до близёхонькой деревеньки оказалось тяжелейшей задачей. Но сдаться в паре вёрст от спасения? Нетушки!

Дымные запахи села с трудом пробивались сквозь снежную завесу. Ласковый, пушистый, мягкий снегопад, на который бы любоваться из окна, напевая грустную тягучую песню, совсем не радовал, когда сквозь него приходилось брести разве что не на ощупь. Повезло, что старая Рута, соскучившись по разговорам, с большим удовольствием рассказывала про соседей. В основном сплетни, знамо дело. Местами выдуманные. Ещё более повезло, что Верд, пренебрежительно отмахивающийся от болтовни, всё ж не пропустил ни единого слова и точно запомнил, в какой стороне живёт дурная девка, о которой так нелестно отзывалась лесничиха.

Не доверяла Рута колдовству. Верд, столкнувшись с магией, способной поднять из могил мёртвых, не доверял тоже. Да и никому он не доверял, что уж. Разве что напуганной лохматой девчонке, не отрывающей от Сантория сосредоточенного взгляда, можно довериться. Уж кто-кто, а она не стала бы творить тёмную волшбу. Её магия другая, серебристая, звёздная, рассеивающая тьму… Хватит ли её, чтобы спасти служителя, заражённого страшнейшим ядом? Нет, одной дурной девки тут не достанет. И, как бы ни злился наёмник, как бы ни кривился от одной мысли, что надо просить помощи, он направлял лошадей вперёд, туда, где тепло изб гонит холод прочь, туда, где живёт ещё одна колдунья. Ведь есть один-единственный, крошечный шанс, что вдвоём они вытащат старого друга с того света. И охотник воспользуется им, даже прекрасно понимая, что колдунья, живущая ближе всех к кладбищу, скорее всего, сама на нём и колдовала.

Эх, до чего хороший случай, чтобы прикопать доставучего служителя, разом отделавшись и от непрошеного попутчика, и от мук совести в его лице!

Сколько раз Верд обещал и ему, и себе самому, что не станет спасать приятеля, если придётся худо, что сбежит, как когда-то и сам Санторий…

Ну ничего! Вот спасут придурка, а там можно ему и уши оборвать. Потом, когда лошади перестанут так нестись, распугивая пушистых белопузых пчёл.

— Отворяйте!!! — охотник долбанул в дверь ногой, сильно удивившись, что та не слетела с петель от удара. Хотя с чего бы ей слетать? Добротная, толстая, явно не впопыхах поставленная. Хозяин наверняка кучу денег отвалил и за неё, и за все хоромы целиком, выделяющиеся на фоне скромных деревенских домиков как лебедь в курятнике.

Друг на руках наёмника, если и дышал ещё, то делал это провокационно тихо.

— Отворяйте! — суетливо заколотили кулачки Таллы.

Лошади за их спинами раздували бока, недовольно пыхтели, грозя заболеть, если их тут же не вытрут, и оборвать путешествие на середине. Не до них покамест… Охотник ещё раз вдарил сапогом.

Когда хозяин, вооружённый коромыслом, с перекошенным от возмущения лицом, распахнул, Верд влетел внутрь, снеся его с пути и не спросившись.

— Дурная девка где?

Усатый, как иной таракан, упитанный рослый мужик сменил несколько выражений, не успевая сообразить, которое уместнее: он и нахмурил мохнатые, чуть подёрнутые сединой брови, и испуганно взметнул их вверх, и рот открыл, чтобы сказать, куда могут пойти требовательные гости… А потом глянул на безвольно обвисшего служителя, на сурового Верда, способного сейчас выкинуть из дома жильцов, и согласно кивнул. Забежал вперёд, распахивая двери, гаркнул:

— Дарая! Дара!

Девка выбежала сразу, мигом определив по голосу, что случилось неладное. Невообразимо похожая на Таллу, светловолосая и бледная, как и все колдуньи, но так же сильно и отличающаяся: крепкая, высокая, ладная. Она деловито вытерла запачканные мукой ладони заткнутым за пояс полотенцем, бережливо собрала со стола оставшуюся посуду, скомандовала:

— Сюда клади.

— Мертвяк цапнул, — коротко доложился охотник, бережно перекладывая бездыханное тело и только теперь ощутив, каким тяжёлым оно было.

Талла встала рядом, коснулась почерневшей раны, одновременно показывая, где она, и сплетая новую, едва заметную, серебристую нить.

— Мертвяк?! — усач, впустивший троицу, так и сел на пол. — Так того… Кладбище ближайшее чуть дальше… Вашего друга теперь хоронить только….

Верд рыкнул, с трудом удержавшись, чтобы не врезать незадачливому пророку:

— Рано ему на кладбище. Покамест живой, — и сам усомнился, что не солгал.

Прижав жилку на шее сильным, привыкшим тесто месить пальцем, Дарая подтвердила:

— Живой. Видно мертвяк сам издыхал уже.

И присоединилась к Талле, не спрашивая, кто такие и чего надобно. Ясно всё, что зря болтать.

Они колдовали слаженно, спокойно. Точно долгие годы знакомы, хотя ни словом не перемолвились. Такие похожие и такие разные, точно сёстры: одна сильная, взрослая, хозяйственная баба, нашедшая место в жизни, прижившаяся, нажившая и жирок и какое-никакое имущество; и вторая: испуганная, беззащитная, ничего не боящаяся потерять, потому что ничего не имеющая; глядящая на мир удивлённо и по-детски; впервые, наверное, столкнувшаяся со смертью и уверенная, что нужно лишь чуть сильнее постараться, чтобы отогнать её. Наивная…

Они плели волшебную паутину, словно кружевной воротник. Пальцы мелькали то тут, то там, собирая сверкающие кольца, наматывая на веретено страшную хворь, вытаскивая чёрную ядовитую погибель. Из раны текла зелёная вонючая жижа, меньше всего похожая на кровь. Страшно представить, как страдает существо, по жилам которого бежит… нет, не бежит, а медленно тягуче перекатывается эта дрянь.

Сообразив, что четырежды уже перемерял шагами просторную кухню из каждого угла к противоположному, Верд заставил себя остановиться, цокнул, сморщился и направился к столу, чтобы, к своему великому позору, сжать Санториеву ладонь:

— Слышь, ты! — начал он угрожающе. — Ты, ты, засранец! Если додумаешься сдохнуть… Если сдохнешь тут… — голос изготовился предательски дрогнуть, и мужчина на мгновение замолчал, чтобы уже просительно закончить: — Не смей умирать, Санни.

— Жив будет — не помрёт, — коротко отрезала Дарая, локтем вытирая взопревший лоб. — Держи крепче, чтоб судорогой не повредился!

Верд с готовностью налёг на плечи друга, хотя у того сил продохнуть-то не хватало, не то что корчиться от боли.

Измождённая, белокожая Талла взъерошенным воробьём скакала вокруг. Ни секунды не тратила, чтобы хоть вытереть капельки пота, пробегающие от крытого шапкой лба по виску с налипшими на него волосами, по щеке, по тонкой шее ныряющие за воротник. Тепло в избе, натоплено, пирогами пахнет. Не иначе праздник какой. Кабы не дрожащие от напряжения руки, не друг, готовый вот-вот сорваться в бездонную пропасть, Верда бы разморило. Век бы смотрел на раскрасневшуюся Таллу, снующую на фоне печи, точно только тут ей и место. Уверенную. Уставшую, но сильную как никогда.

— Дурная! — наёмник бросился к девушке: замученная, она едва не упала, колени подогнулись, глаза закрылись на секунду.

Но она упрямо отбросила косу за спину и рванула полушубок на груди:

— Держи, — велела, — сейчас больно станет!