Дурная кровь (СИ) - Тараторина Даха - Страница 36

— Зато они… и я… зато живы.

Талла шумно выбралась из вороха одеял, едва не разбудив лесничиху, и прижалась спиной к спине Верда.

— Это уже много, — тихо сказала она. — Я чуть не умерла сегодня, и теперь понимаю, насколько.

Наёмник хотел удовлетворённо кивнуть «то-то же», но почему-то не стал. Почему-то подумалось, что он ведь тоже мог выжить. Один, без колдуньи. Вот только… стоило бы оно того?

— Спасибо, что спас меня, — дурная ехидно хихикнула. — Я знала, что нравлюсь тебе!

— Нет, — отрезал наёмник.

— Ну я же тебе нравлюсь!

— Нет, — устало повторил Верд.

— Я всё-таки тебе нравлюсь…

— Нет! — охотник едва сдержался, чтобы снова не заставить дурную замолчать, но на ум упорно приходил лишь один способ это сделать.

— Знаешь, Верд, — колдунья горестно вздохнула, — иногда мне кажется, что я тебе не нравлюсь, — и тут же, задорно обнимая его, добавила: — Но это быстро проходит!

Глава 12. Кто к нам с зубами придёт, тот по зубам и получит!

Лишенный женской ласки наёмник знать не знал, что иной раз лечение сродни пыткам. Особенно его злило то, что и Санни и дурная колдунья уже следующее утро встретили как новенькие, а он слёг. И всякий раз, как пытался доказать, что готов вскочить в седло и вообще жаждет приключений, начинал надрывно хрипло кашлять, чудом не оставляя лёгкие на полу.

Рута натирала его ароматными, пробивающими заложенный нос мазями, царапая спину и грудь шелушащимися от старости ладонями.

— Чаго морщис-с-ся? — сварливо пеняла она. — Не морщись мне тут! Твоё дело маленькое: лежи болей, постанывай изредка, чтоб жалеть не забывали.

— Ну дайте я его полечу, — клянчила колдунья, но получала только привередливое цыкание.

— Кабы я всяким колдунствам доверяла, отправила бы к местной дурной! До неё чуть боле дня пути, добрались бы. Вот та баба не чета тебе, мелкой. Крепкая, рукастая! Живо бы мужика твого на ноги поставила…

— Ну так и я могу!

— Цыц, мелочь! Одни беды от вас, дурных! Ещё накликаешь нечисти какой! Бабушка на свете пожила, бабушка скорее управится!

Верд довольно крякнул, проминаясь под удивительно сильными руками. Он втайне наслаждался и строгой заботливостью старухи, и беспокойством Таллы, по-кошачьи приходившей греть ему бока, и виноватым сопением Сантория.

— Кто ж знал, что он так здоровьем слаб? Видать совсем умаяла походная доля. Стоило Верда первым откачивать, — жаловался служитель лесничихе, думая, что лишь помогает, а на деле сам отскребая потемневший от времени стол.

— Это чтоб он тебя тут же и перешиб? Увидел бы, что мелкая тогось, придушил бы на месте, как птенчика мого!

Птенчиком Рута звала наглого плешивого петуха с бандитской рожей. Птенчик был откормлен и неуклюж, а размерами наводил на мысль, что мама-курица по молодости загуляла со шваргом. Придушить такую зверюгу не рискнул бы и матёрый наёмник, поэтому Санни, оценив порванный в драке (как минимум с волками!) алый гребешок, отодвинулся по скамье подальше.

— Куда встал?! Ну-ка марш в тепло, остолоп! — боевая старушонка замахнулась на охотника предварительно облизанной деревянной ложкой, и тот стыдливо вжал голову в плечи.

— Да я до задка… — принялся оправдываться Верд.

— Ведро в сенях! Смеркается уже, неча по улице шастать!

— Да что я, дитё малое? — возмутился мужчина, на всякий случай не повышая голос: ложку-то Рута покамест не отложила.

— А вот как цапнет какая дрянь ядовитая за зад, там и посмотрим дитё ли! — отчеканила лесничиха, непреклонно заступая дорогу. — Туточки у нас такое водится, что реветь станешь, аки малец!

— Вся дрянь в такой холод спит! — разозлился наёмник, прикидывая, насколько безопасно (и для Руты, и для себя самого) приподнять старушку и отставить с пути. — И тебе бы не мешало, — добавил он в сторону.

— Ась? — приложила она черенок к уху. — Не слышу? Чаго вякнул, малец? Прикажу — до утра у меня терпеть станешь!

— Ага, кабы это от меня зависело…

— Пшёл в постель, сказала!

Верд всё же выскочил на улицу. Под аккомпанемент ругательств и пожелания там же и оставаться, ибо в доме ему оторвут то, что он не успеет отморозить.

— Всех бы вас выгнать к шваргам, небось поумнели бы!

— Это вряд ли, — нехотя признал Санни, невзначай дёргая петуха за последнее уцелевшее в хвосте перо, торчащее, как знамя поверженного войска. Тот подозрительно косился на соседа и неприлично кудахтал, но достаточной настороженностью, чтобы поймать обидчика с поличным, не обладал.

Талла подскочила помочь Руте переставить огромный котелок с пола в печь и та, сразу вспомнив о почтенном возрасте, застонала и схватилась за поясницу.

— Не волнуйтесь за Верда, баба Рута! Он самый сильный и самый быстрый, — Талла едва не промахнулась мимо устья, мечтательно добавляя: — И красивый ещё…

Санторий неубедительно спрятал хохот за кашлем, а старуха показала дурной редкие зубы.

— Кабы красота в мужике стояла на первом месте, — нравоучительно сообщила она девчонке, — я бы с моим покойным муженьком столько годочков в глуши не просидела.

Закашлявшись уже по-настоящему, служитель ударил себя кулаком в грудь и свалился со скамьи. Восседающий на противоположном её краю Птенчик перевесил, накренил сидушку и с грохотом, перемежаемым боевым кукареканием, обрушился в корзину с заготовленной лозой. Перепугался, растопырил крылья, готовый сражаться с невидимым врагом. Скамья встала на место, заставив птицу взвиться в воздух, прочертить когтями несколько борозд на залысинах Сантория и грохнуться в объятия Руты.

— А что же главное? — таинственно улыбаясь, поинтересовалась Талла. Взгляда от окна она так и не оторвала и, кажется, вовсе не заметила разгрома.

— Главное, чтобы мужик дурачком был, — сообщила старуха как великую истину. — Глупый мужчина, как глупый кот, — она чмокнула Птенчика в бандитскую морду, — в хозяйстве всегда пригодится.

— Кудах? — ревниво поинтересовался петух, но спорить не стал. Объявили котом, значит, будет за кота. Он, в принципе, и за сторожевую может, пока кормят…

— Не-е-ет, — заупрямилась Талла. — Верд умный…

— Какой же он умный, ежели по темени на улицу попёрся? Либо дурак, либо самовубивец!

— Не могу не согласиться, — поддакнул Санни. Вообще-то, ему очень хотелось составить другу компанию в поздней прогулке, но он тешил себя мыслью, что содержимое желудка к утру как-нибудь само рассосётся.

— Почему это самовубивец? — забеспокоилась колдунья.

— А как же! — ссадив любимца, Рута устроилась перед окошком и выудила из кармана передника горсть семечек. Предложила гостям: — Будешь? Нет? И ты нет? Ну как знаете. У нас по ночам тут шастаить всякая дрянь. Всё куснуть норовит. Но ничего, бабушка тоже не вчера родилась. Небось не зря по двору расставила…

С улицы донёсся вопль, продолжившийся крепким словцом. Верд вскочил в дом, не успев затянуть пояс и придерживая порты рукой.

— Бабка! — возопил он. — Ты что, капканов во дворе понатыкала?!

Рута сплюнула семечковую шелуху в ладошку и ехидно прокряхтела:

— А я думаю, об чём сказать забыла? Эх, старость не радость! Ну да, говорю, не зря бабушка по двору капканов понаставила. Якая б дрянь туточки не шастала, до нас так просто не достанет.

— Медвежьи капканы, бабка! — наёмник, от греха подальше, со всех сторон себя осмотрел: казалось, что щёлкнувшая металлическая пасть всё ж таки повисла на какой-нибудь ценной части тела. — На кого, кроме как на медведей, нужны медвежьи капканы? От белочек, чтобы орехи с чердака не таскали?!

Рута невозмутимо протянула пригоршню семечек и ему. Верд подумал-подумал, да и согласился, присел рядом и принялся уничтожать запасы подсолнечника.

— От мертвяков, знамо, — поправила передник она. — Повадились, понимаешь, бабушке докучать. Как к себе домой ходють, воють, стучатся… А бабушка что? Бабушке в её возрасте крепкий сон нужен, вот и изыскиваем, так сказать, способы.