Дурная кровь (СИ) - Тараторина Даха - Страница 20

— Да иди ты, — отмахнулся он от Каурки, ткнувшейся мордой в ухо.

В отличие от людей, лошади восприняли внезапную смену времён года более чем благосклонно. Кляча уже вовсю жевала, наслаждаясь свежей зеленью и фыркая на встревоженно жужжащих мух, Каурка же ни с того ни с сего прониклась ответственностью боевого скакуна и норовила поддержать хозяина.

Санторий лепетал молитвы, перескакивая с благодарственной на обеденную и обратно:

— Всемогущие покровители, благословите неразумных детей своих, что оказались на этом столе…

— Санни! — не в первый раз гаркнул охотник. Служитель растерянно вскочил и сразу плюхнулся обратно. — Я сказал, надо проверить развалины. Наверняка какая-нибудь ещё дрянь… А ты куда?! Стой, дурная!

Перехватить Таллу в поясе удалось далеко не сразу. Девчонка сучила руками-ногами и порывалась первой отправиться на разведку.

— Интересно же! Ну чего ты? Верд, поставь меня! Если бы кто-то хотел нас скушать, он бы…

— Он бы подождал, пока сумасшедшая девка останется одна и косточек бы от неё не оставил!

— А вот и оставил бы! Во мне костей много, всё сразу не съесть!

— Сиди смирно, сказал!

— Ты на лошадок погляди! Было б тут что страшное, они бы мигом почуяли! Правда, Каурушка?

Окликнутая лошадь повернулась на звук. Из угла её рта свисала гроздь вьюнка, подрагивающая в такт скрежету зубов.

— Да уж, сторож — лучше не придумать! Санни, чтоб тебя! Прекрати биться лбом о камни!

— О святые камни! — подметил служитель.

— И пригляди за этой ненормальной, — извивающееся тело колдуньи перекочевало из крепких рук наёмника в менее крепкие — служителя, и сразу же ожидаемо освободилось.

— Я с тобой пойду!

— Сказал бы я, куда ты пойдёшь…

— Куда? — тут же заинтересовалась Талла. — Я схожу!

Охотник малодушно попытался присоединиться к битию головы о стену. В поисках путей отступления он осторожно высунулся за дверь. Холодный, мокрый, плесневелый туман сгущался в кольцо. Ни прорехи, ни щёлочки, чтобы мог проскочить человек или хотя бы тощая мелкая колдунья. Да и куда? Там, где туман таял и впитывался в землю болотистыми зеленоватыми каплями, начинался частокол из ёлок. С ближайших их ветвей стекали мутные капли, дальние же гнулись под тяжестью снега. И белые комья то и дело срывались, падали вниз, задетые костлявым рыжеватым хвостом.

Никуда не деться. Никак не сбежать. Лишь сидеть в храме, по нелепой случайности отпугивающем неприятеля, и вторить молитве Санни.

— Ну как там? — Талла попыталась выглянуть из-за плеча охотника, но тот оттеснил её назад.

— Ждём, — кратко прокомментировал он ситуацию, хотя куда ближе к истине было бы «гадимся от страха» или «орём, призывая помощь». Наёмник собирался в одиночку исследовать развалины в поисках того, что хочет их убить или может спасти. Шансы найти что первое, что второе не слишком-то велики, но чуйка не позволяла расслабиться и ждать, пока Боги соизволят откликнуться. И, хоть Верд очень не любил компанию, оставить спутников без присмотра тоже не мог. Поэтому побарабанил пальцами по рукояти клинка и скомандовал: — Пошли. Да не беги ты вперёд, дурная!

Ни один из раскрывающих перед ними пасть залов не пустовал. В них шуршали мыши, сновали пичуги, один раз Верд хотел прижать сапогом наглого зайца, чтобы потом, если осада затянется, сварить из него похлёбку. Но Талла повисла у него на плече, категорично требуя «зайку не трогать». Охотник стиснул зубы, но ругаться не стал. В конце концов, если вся живность из окрестностей деревни, как и они втроём, спряталась внутри храма, она уже не убежит. Не съедят ушастого сегодня, съедят через неделю. И там уже сама колдунья, небось, забыв про былую доброжелательность, вопьётся в зверя зубами.

Одним Богам известно, сколько путникам здесь прятаться. Вон они, ухмыляются с остатков осыпавшихся фресок, подглядывают сквозь слои пыли с барельефов.

Смеются. А чего бы и не смеяться? Правда что, шутка — лучше не придумать!

Их — трое. Всемогущих покровителей рода людского. Бог с Ножом, Бог с Ключом и Богиня с Котлом. Их навечно заключили в этом храме, в рисунках на стенах, в лепнине и узоре камней. И они отомстили: заманили в ловушку троих проходимцев, точно в кривом зеркале отражающих три дара, что принесли благодетели на землю!

Верд с мечом. Не защитник, как завещал старший брат из благословенной Троицы. Не праведный и честный, готовый грудью встать за семью. А наёмник, лжец и убийца.

Санни, служитель трёх Богов, и одновременно насмешка над ними. Не хранитель обители, не радушный хозяин, каким предстал когда-то средний брат, принесший Ключ от первого дома. Нет, Санторий — разочаровавшийся, бросивший кров и предавший друзей… друга трус.

И Талла. Добрая, нежная, заботливая… Казалось бы, единственная, достойная божественного дара. Дара, что создала младшая из Благодетелей, — Котла. Последователи Троих верят, что Богиня одарила им первую семью, дабы голод более никогда не мучал людей. Людей… Но колдунья — не человек. Она — ошибка, существо, которого Боги не создавали. Дар, которым не наделяли смертных. Случайность, свидетельство того, что даже Трое не всемогущи!

Боги ненавидят дурных. Колдовство неугодно, противно им. Так издревле повелось. А потому Талла тоже насмешка. Они втроём — плевок в лица Всемогущих. Так не для того ли высшие силы заперли их в храме, чтобы раз и навсегда вырвать занозу?

— Санни!

— Ась?

Служитель вздрогнул, точно кто-то огрел его по затылку. Палец его так и замер на щербатом куске мозаики, изображающей Троицу Покровителей, впервые спустившихся с небес. Узор заканчивался вытянутыми дланями Богини, передающей Котёл оборванным, грязным и беспомощным смертным. Но в полной мере оценить творение искусника, посягнувшего на изображение ликов Богов, не удавалось: часть фрески, изображающая людей, осыпалась туда, где и место выродкам земли — к ногам смотрящего. Санторий случайно ступил в кучку каменной крошки, принятую им за мусор, и теперь безучастно таращился вниз. Точно ожидал, что вот-вот сверкнёт молния, чтобы поразить его в самое темя. Но тучи не сгущались, а лысинку идиллически припекало солнце.

— Что замер истуканом?

Санни вздрогнул, отнял палец от фрески, а потом вдруг уронил голову и беспомощно прижался к мозаике лбом.

— Это всё из-за меня, Верд, — прошептал он.

Охотник закатил глаза и, не тратя даром время, влепил приятелю подзатыльник. От удара отлетело ещё несколько деталей панно, но Санторий и не подумал приходить в себя. Напротив, войдя во вкус, ещё разок тюкнулся, уже добровольно, и горестно повторил:

— Это моя вина, понимаете? Из-за меня вы здесь оказались!

Колдунья открыла рот, чтобы успокоить служителя, но не сумела сразу найти слов, поэтому всунула ладонь между челом Санни и стенкой, временно назначенной пыточным инструментом. Бросила на Верда вопросительный взгляд, но тот лишь скривился, от чего перечёркивающий губы шрам стал напоминать едкую усмешку:

— У него бывает. Пострадает маленько и дальше пойдёт.

Служитель осуждающе всхлипнул, но прерывать экзекуцию не стал.

— Он же сейчас череп расквасит! — обеспокоилась Талла. — И картинку испортит. А она красивая…

Последнее убедило Сантория больше, чем могли бы уговоры и утешения. Он оценил свежие повреждения и сдвинулся чуть правее, но лишь для того, чтобы гулко боднуть камни, имеющие чуть меньшую культурную ценность.

— Покарайте же меня, о справедливые Боги!

— Их пока дождёшься… Давай лучше я тебя покараю. Прямо сейчас, а? — предложил Верд, ударяя кулаком по ладони и едва заметно ухмыляясь.

Санни воспринял предложение буквально. Он рванул кожух на груди и с готовностью плюхнулся на колени перед наёмником. Чтобы не возникло недоразумений, направил остриё меча себе в основание шеи.

— Давай! Я заслужил, друг мой! Мы оба знаем, что заслужил! Так окончи же мои страдания и принеси жертву Благодетелям!

Санторий зажмурился, но, ощутив, что клинок ослабляет нажим, приоткрыл один глаз и вцепился в оружие, норовя нанизаться на него самостоятельно, если приятель не проявит инициативу.