Мама, я демона люблю! (СИ) - Тараторина Даха - Страница 47

Ведь до чего было бы приятно вернуться в стены школы, где он получил своё проклятое образование, взглянуть в глаза Учителю, столько раз отправляющему его на порки, возможно даже встретить пару очень знаменитых ныне учёных, с которыми они когда-то щедро раздавали друг дружке тумаки. И показать, у кого настоящая власть теперь!

Но заключать сделку с демоном Лаин не собирался. Зачем ему такой неоправданный риск? Ведь можно всего лишь найти ту самую, истинную, изначальную магию и…

— Па-а-а-а!

— Чего тебе, Триста?

Дочь радостно протянула ему жабу. Жаба раздувала щёки и пучила глаза: у неё не было ни малейшего желания знакомиться с учёным, пусть он и радеет за благо всего мира.

— Ты обещал сходить со мной в лес!

— Я обещал когда-нибудь, — Лаин запнулся, но всё же добавил как мог нежно: — Милая.

— Мама сказала, что, если «когда-нибудь» не наступит сегодня, в кровать ты больше не ляжешь. Только зачем тебе кровать? — недоумённо пожала плечами девочка. — Ты ведь всё равно обычно спишь здесь, за столом.

Прекрасно понимая, что именно супруга имела в виду, Лаин тяжело вздохнул. Тоскливо обернулся на стол, где возвышались стопки книг и заляпанные чернилами обрывки пергамента. Последние никак не желали складываться в мозаику ответов на вопросы жизни, смерти и вообще.

— Где ты её нашла?

Учёный высвободил из цепких детских пальчиков существо, которое уже с натяжкой называлось живым. Жаба облегчённо вздохнула и, Лаин мог поклясться, показала мучительнице неприличный жест.

Неопределённо махнув рукой в сторону двора, дочь крепко-крепко ухватилась за край наглухо застёгнутого сюртука. Будто отец мог сбежать или оттолкнуть и захлопнуть дверь прямо перед её носом.

— Давай не пойдём в лес, — она подняла на него круглые блестящие глаза. — Мама сегодня дома. Давайте все вместе посидим.

Дома? Странно, Лаин был уверен, что слышал, как утром хлопнула входная дверь. Или это был вечер? А сейчас вообще что?

Впрочем, идея отложить прогулку пришлась очень кстати: что, если в голову учёному придёт гениальная мысль? Ведь он тогда сможет как можно быстрее подняться в кабинет и…

— Так ты выйдешь?

Брид сидела на полу в коридоре, укрывшись тенью, как фатой. Она устало опиралась на стену, как если бы просидела здесь очень долго. Ах да! Она ведь и просидела здесь долго! Только сейчас Лаин вспомнил, что они с Тристой уже заглядывали пару раз в кабинет и пытались его поторопить. Несколько раз… Два или три. Но не больше пяти. Точно, пять! На пятый он не выдержал и запер дверь, пообещав, что выйдет вот прямо сейчас.

Куда-то они и правда собирались. Кажется на рынок? Или на выступление бродячих артистов? Или то и другое вместе?

Он бросил короткий взгляд на стол: проследить, чтобы в его отсутствие не распахнуло ветром окно и не разметало бумаги по полу, как в последнее время случалось всё чаще, стоило ему только выйти из кабинета хоть ненадолго.

Ах, нет! Окно не распахнётся: он задёрнул занавески как раз тогда, когда запер дверь. В окно светило солнце, столь редкое к концу сезона дождей. Оно жутко отвлекало и слепило глаза. Сейчас же из-за плотной завесы не пробивалось ни лучика. Даже вездесущий серебристый свет луны исчез.

Брид с трудом улыбнулась. Пугающе. Понимающе. Она решила, что он оглянулся по какой-то другой причине.

— Триста, детка, отнеси жабу во двор. Пора выпустить её на волю.

Малышка нехотя поменяла край камзола на засучившее лапками животное.

— Прости, заработался, — зевнул Лаин. Может, повезёт и жена предложит поужинать и лечь спать? Она ведь тоже явно устала.

— Вижу.

Она с кряхтением поднялась на ноги. Стоило бы, наверное, подать руку, но пока Лаин закрыл и запер на ключ кабинет (сквозняк же!), Брид уже справилась сама и отмахнулась от запоздало протянутой ладони.

Вот сейчас она начнёт кричать. Стукнет мягкой рукой по стене, потом зашипит от боли и в этой боли тоже обвинит его, Лаина. Наверное, даже окажется права.

Но Брид стояла ровно, вытянув руки по швам и твёрдо глядя ему в глаза. Так, как смотрела лишь однажды, когда поймала его ладонь, стиснула и заявила: «Либо ты прямо сейчас на мне женишься, либо я сброшу тебя вон в тот колодец». И он женился. В колодец-то не хотелось. А ещё он был без памяти, совершенно, искренне и по уши влюблён. Влюблён так сильно, что всё чаще забывал о самой важной на свете миссии, о работе, способной изменить целый мир… Тогда Брид изменила его личный мир. И этого казалось достаточно.

Прошло так много лет, и сегодня она смотрела на него тем же взглядом. Уверенным, знающим. Взглядом женщины, которая приняла решение.

— Пройдёмся.

Она не спрашивала. Не проверяла, согласился ли он. Просто развернулась и пошла вниз по узкой лесенке с отшлифованными до блеска перилами. С отшлифованными так сильно, словно кто-то ходил, опираясь на них, по двадцать раз на дню. Вверх-вниз, вверх-вниз… Поднимался и спускался. Каждый раз один.

Триста вбежала в дом, когда они подошли ко входной двери. Радостная, обняла папу за пояс, спрятала улыбку в жёстких складках сюртука.

— Дорогая, подожди у себя в комнате, хорошо?

Мать ласково, но непреклонно оторвала малышку от родителя и придала ускорения лёгким шлепком пониже спины.

— Но мам! — на глаза маленькой рыжей девочки навернулись слёзы. Она завертела головой, переводя взгляд с матери на отца и обратно. — Не хочу! Нет! — будто знала что-то, предчувствовала. Малышка попятилась, врезалась в дверной косяк, чуть сменила направление и, наконец, снова выскочила на улицу. Уж теперь её нипочём не загонят спать!

Брид поджала губы. Ей совершенно не хотелось, чтобы дочь показалась из-за угла в неподходящий момент. И без неё тяжело…

Они вышли за порог и остановились у открытой двери. У пока что открытой двери.

— Засиделся, — повторила, словно пробуя слово на вкус. — Лаин, если ты думаешь, что я не помню, как безумно влюбилась в тебя, ты ошибаешься.

Ему очень не нравился этот разговор. Не сказать, что ему в принципе нравились разговоры. Нет, он обожал супругу! Прекрасная, сильная, мудрая женщина. И его до щемоты в сердце радовало её легкомысленное щебетание про соседей, про новые неожиданные (для неё, разумеется) свойства растений, про новое платье, которое она купила ещё неделю назад, а он так и не отметил это. Слушать, но не говорить — вот это блаженство! Он никогда не был образцовым мужем. Образцовый, наверное, поддерживал бы бессмысленную беседу. Но он мог думать лишь о новом источнике магии, она погрязла в быту. Чем учёный мог её развлечь?

Добрая, нежная, заботливая. Любимая. Просто он не умел этого показать.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Он кивнул. Конечно, она помнит. И бесконечные прогулки безлунными ночами, и молчание, разбавленное поцелуями, и его доверие.

Брид не ждала ответа. Давно уже не ждала.

— Но всему приходит конец, — если бы она прятала глаза, он бы решил, что врёт. Но она никогда не пасовала перед правдой. Приняла её и сейчас.

Лаин ещё раз кивнул. С трудом, хотя и безумно не любил лишних слов вслух, вытолкнул из почему-то пересохшего горла:

— Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?

Она рассмеялась. И была в этом смехе какая-то горечь, будто передержали отвар из ароматных полевых трав, и вместо сладкой настойки получился тёмный бесполезный вар.

— Если бы это было не так, всё закончилось бы давным-давно.

Она отступила назад, перешагивая порог. Выставила вперёд руку, уперла ему в грудь, не позволяя повторить шаг.

Лаин никогда не был дураком. Невезучим учёным, посмешищем, которого раз за разом выкидывали на улицу сильные мира сего, — да. Но не дураком.

Всё повторялось, шло по кругу. Когда он просил помощи, когда умолял о поддержке, предлагал очередному богатею, купцу, правителю безграничную власть… перед ним захлопывалась дверь.

Раз, второй, третий, пятидесятый… Снова и снова, с глухим стуком втаптывая его надежды в грязь. Он ведь просто хотел сделать мир лучше. Почему сердце глухо колотит в рёбра, предчувствуя удар?