Как приручить Обскура (СИ) - Фальк Макс - Страница 86

Он достаёт из-под кровати закатившуюся волшебную палочку, разминает кисть. Взмахнув палочкой, выпускает из неё густую струю пара.

— Марш, что у нас со свидетелями по железнодорожному делу? — спрашивает Грейвз, выходя из своего отгороженного закутка с чашкой и блюдцем в руках. — Есть хоть кто-то?..

— Никого, — Лоренс качает головой. — Тело нашёл проводник при утреннем обходе. Его уже допросили, он говорит, ничего не слышал.

Грейвз с неудовольствием кривится, подходит к его столу, допивая чай.

— А вагон был заперт?..

— Да.

Обычный разговор об обычном очередном деле, но почему-то головы за соседними столами начинают подниматься, когда Грейвз небрежно присаживается за стол Лоренса и отставляет чашку в сторону.

— Оптография жертвы ничего не дала?.. — спрашивает Грейвз.

— Глаза были закрыты в момент смерти, в зрачках ничего не осталось.

— Ладно, — говорит Грейвз. — Будем ждать призрака. Поставь туда человека.

— Хорошо.

— Марш.

— Да, сэр?..

Грейвз цепляет Лоренса за подбородок, наклоняется и сочно целует в подставленные губы.

Отдел расследований накрывает звонкая тишина. Потом кто-то что-то роняет, кто-то чем-то давится, кто-то рассыпает по полу бумаги. Лоренс заставляет себя выглядеть не слишком торжествующим, но получается у него плохо.

Слух разносится по Департаменту, как пожар, на Лоренса начинают смотреть с большим интересом, в том числе — те девушки, которые раньше не поднимали на него взгляд. Всех занимают вопросы — «но как?!», «но чем?!» и «но почему?!». Слухи облекают его в мантию тайного магистра сексуальных практик, который приворожил к себе Грейвза какими-то уникальными умениями, чуть ли не передающимися в семье из поколения в поколение — и на этом месте уже Лоренсу хочется спросить — «но как?!»

Он влюбляется в Грейвза на второй или третий день их романа. То, что они встречаются, Грейвз не скрывает — он никогда не скрывает свои увлечения, и Лоренс даже гордится тем, что становится "одним из".

Через пару недель они обнаруживают, что Грейвз фактически живёт у Лоренса, появляясь в фамильном особняке только для того, чтобы утром надеть свежий костюм — и решают, что жить вместе действительно удобнее.

К быту холостяка Грейвз трогательно не приспособлен. Например, он совершенно не умеет готовить. Лоренс привыкает жарить яичницу на двоих по утрам, а Грейвз водит его ужинать в рестораны. Шокируя вежливых официантов, он, не смущаясь, всегда просит завернуть остатки с собой. Утром Лоренс их разворачивает и крошит в яичницу пармезан, тончайшую пармскую ветчину или индейку. По утрам Грейвз взъерошенный и небритый, волосы падают ему на лицо, делая его моложе лет на пять. По ночам он громкий и ненасытный, днём они оба невыспавшиеся, но совершенно счастливые.

Время спрессовывается вокруг них, кажется, что недели превращаются в годы. Иногда Лоренс не понимает, как ему это досталось. Слышит сонное дыхание рядом и не верит, что это — его жизнь. Грейвз настолько горячий, что с ним почти невозможно спать под одним одеялом. Зато с ним можно разговаривать часами на любые темы — а можно и не разговаривать, а часами заниматься сексом, особенно по выходным, когда они оба просыпаются поздно, ближе к полудню.

На работе всё остаётся без изменений — Грейвз не выделяет его из других подчинённых, точно так же выдавая задания, точно так же отчитывая за промахи и точно так же требуя выполнение приказов в срок. На работе они — Грейвз и Марш, вне работы — Персиваль и Лоренс.

Через месяц Персиваль говорит «я люблю тебя». И добавляет: «Можешь не отвечать. Просто знай». Лоренсу кажется, что он уже это знает, что он знал это сразу, ему кажется, что и он сам любил его с самого первого дня, и почему-то долго собирается с мыслями, чтобы ответить.

— Я боялся, что проживу всю жизнь и никогда не узнаю, что такое любовь, — говорит Лоренс однажды, пару недель спустя.

— Я тоже, — говорит Персиваль.

Они сидят на всклокоченной кровати, привалившись к стене и друг к другу, курят и восстанавливают дыхание. Комната пропахла табаком и сексом, уже глубокая ночь, но спать совершенно не хочется.

— Я никогда не влюблялся всерьёз, — говорит Персиваль. — Всё время искал, что что-то вспыхнет… Надеялся каждый раз, что вот сейчас… А каждый раз было так, что в штанах тесно, а в голове пусто. Сердце стучит, но… мимо.

— Как ты понял, что со мной… по-другому?..

Персиваль пожимает плечами.

— Понял и всё. Сначала ты просто мне нравился. Умный, смелый… с острым языком. С тобой всегда было интересно, когда ты не отмалчивался. А потом однажды увидел, что ты красивый…

— Красивый?.. — фыркает Лоренс.

— Если глаза разуть, — серьёзно говорит Персиваль. — В тебе есть… искра. Когда ты сражаешься или споришь, ты перестаёшь думать о том, красивый ты или нет. И вот тогда — тогда тебя видно. Иногда я смотрел на тебя и всё замирало, и во мне, и вокруг. А потом я понял, что если сам не сделаю первый шаг — ты никогда ничего не узнаешь.

— Я тоже люблю тебя, — говорит Лоренс и сползает головой ему на плечо.

Персиваль курит и улыбается.

Лето, синее июльское небо, белые перья высоких облаков. В Нью-Йорке стоит душная жара, в отделе утихают слухи, а ночи в старой комнате старой квартиры горячие, как железные крыши, нагретые солнцем. Лоренс хочет познакомить Грейвза с семьёй. Пока никому не говорит об этом — думает, как подготовить мать, чтобы она поняла. Уклончиво пишет ей, что «есть один человек». Четвёртого августа Персивалю должно исполниться двадцать шесть. Лоренс долго ищет подарок, не зная, чем можно обрадовать человека, у которого есть всё, и который перечитал не только всю литературу магов, но и цитирует не-маговских поэтов. Он перебирает книги одну за другой, потому что это совершенно точно должна быть книга, ведь Персиваль их любит — и однажды натыкается на свежее издание «Красавицы и чудовища» с великолепными иллюстрациями. Усмехается. Пишет на форзаце «Тому, кто меня расколдовал» — и просит упаковать, как подарок. Дома прячет в нижний ящик комода, чтобы Персиваль не наткнулся раньше времени.

В конце июля они наконец раскрывают дело с портретом Гертруды Вандербильд. Художник — выпускник Дурмштранга, и все его картины с секретом. Они стареют и умирают, а владельцы — нет. На задержание они отправляются втроём с Эскобедо. Каждый выпускник Дурмштранга владеет Тёмными искусствами, но далеко не каждый способен здраво рассуждать, где их можно применять, а где — нельзя. Северная школа охраняет свои секреты, как и любая другая, но втроём они должны справиться даже с опытным тёмным магом: Грейвз хорош в атаке, Лоренс — в защите, а Эскобедо крайне талантливо обращается со стихийной магией.

Художник, конечно же, сопротивляется, потому что никому не хочется оказаться в лапах американского правосудия: самые суровые наказания за нарушение Статута о секретности, вплоть до смертной казни, никого не вдохновляют на переговоры. Хотя, конечно же, прежде всего ему предлагают сдаться. Услышав отказ, подкреплённый парой вполне материальных проклятий, Грейвз командует атаковать.

Он один, а их трое. Это сильный, умный и непредсказуемый враг. Каким-то чудом им удаётся загнать его в угол и лишить палочки. На него набрасывают антиаппарационные путы и чары, мешающие колдовать.

Жаль, этого оказывается недостаточно.

Жаль, они постоянно забывают о том, что человек опасен не только тогда, когда не способен произнести заклинание.

Лоренс, держа колдуна за локоть, ведёт его из разгромленной мастерской. Эскобедо впереди, Грейвз — сзади.

Колдун вдруг плечом толкает Лоренса к стене, извернувшись, втыкает серебряную иглу ему в грудь. Грейвз оглушает его заклятием, но уже поздно. Лоренс роняет палочку, он чувствует странную пустоту, она катится по телу волной, он становится лёгким и совершенно прозрачным. Он видит круглые, чёрные от ужаса глаза Грейвза, но его крика уже не слышит.