Изгнанница Муирвуда - Уилер Джефф - Страница 19

— Мама, — самодовольно объявила Мюрэ, — прибыл граф Форши! Я так рада, что наш новый папенька решил провести Духов день в Биллербеке. А граф Форши! Ты ведь знаешь, у него сыновья, и такие красавчики!

Буйство огня в камине утихло. Леди Деорвин опустилась в мягкое кресло и взяла в руки пялыда.

— Пусть красавчики, но наше Семейство они недолюбливают. Они тебе не пара, доченька.

Мюрэ подбежала к матери.

— А если кто-нибудь из них в меня влюбится? И их Семейство станет к нам расположено?

— У графа целых пять сыновей, — добавила Иолесия. — И Мюрэ хватит, и мне.

Леди Деорвин поцокала языком:

— Пустые мечты. Семейство Форши хранит верность врагу вашего папеньки.

Майя прикусила язык. Врагом леди Деорвин называла мать Майи. Отойдя от камина, в котором снова пылал огонь, девушка принялась разливать по фарфоровым чашечкам яблочный сидр — любимый напиток дочерей леди Деорвин.

— А по-моему, с Форши не стыдно и в свете показаться, — мечтательно протянула Мюрэ. — Ах, матушка, какие же они все-таки красивые! Но ведь ты уже нашла для меня жениха, правда?

— А для меня? — тут же заныла Иолесия.

Леди Деорвин невозмутимо работала иглой.

— Ну матушка! — воззвала Мюрэ после затянувшейся паузы. В голосе ее звучало нетерпение.

— Дитя мое, стоит ли думать о каком-то графе, если за границей есть более достойные Семейства королевских кровей?

Она говорила почти шутливо, однако владевшее ею честолюбие звучало в ее словах так же отчетливо, как эхо в колодце.

— У короля Дагомеи два законных сына, Мюрэ. Старший из них примерно твоих лет.

Наступила тишина. Онемев от потрясения, Мюрэ уставилась на мать.

— Чтобы я была… королевой… Дагомеи? Королевой проклятого королевства?

Майю кольнуло завистью: это ведь ее когда-то прочили в жены наследнику Дагомеи. О проклятом королевстве она всегда думала с толикой любопытства, и, повернись судьба иначе, однажды эти земли стали бы принадлежать ей. Но Майя подавила в себе недостойное чувство.

— Я бы ни за что за него не вышла, — сказала Иолесия. — В Дагомее, наверное, так страшно жить! У них даже яр-камни прокляты.

— И обычаи такие странные, да, матушка? — подхватила Мюрэ. — Ты ведь жила там и всегда над ними смеялась. А правящее Семейство… — в голосе ее промелькнуло отвращение. — Все ведь знают, что их кровь… Лично я считаю, что любой из сыновей графа Форши — гораздо более приятная партия. Видишь, я уже и волосы завила к Духову дню.

— А мне не позволила, — проворчала Иолесия.

— Я слышала, что Форши любят кудрявых, — сообщила Мюрэ. — Но вот Дагомея… вы же не всерьез, матушка, правда?

Леди Деорвин не произнесла больше ни слова. Только игла мелькала.

Мюрэ подошла гуда, где стоял поднос с чашками.

— Благодарю, — бросила она, но тут лицо ее исказилось, словно она только теперь заметила, что сидр разливала Майя, а не служанка. Мюрэ смерила Майю высокомерным взглядом.

Грациозным движением взяв чашку, Мюрэ изящно отпила сидра и направилась к кушетке.

— Матушка, ведь сегодня Духов день. Даже слуг отпускают танцевать у майского дерева вместе с господами. А Майя пойдет танцевать?

Вопрос был задан неспроста, и Майя вспыхнула, про себя проклиная Мюрэ, которая вечно плела интриги.

— Танцевать дозволяется даже безродным, — задумчиво произнесла леди Деорвин. — Пожалуй, и мы не можем не пустить Майю.

Игла в ее руках жалила как серебряный кинжал.

— Впрочем, неужели ты думаешь, будто найдется человек, который пригласит ее на танец? Здесь, в Сотне Биллербек, даже сельчане знают, кто она такая.

И, подняв глаза от пялец, леди Деорвин бросила зловещий взгляд на Майю.

— Мне нездоровится, — негромко сказала Майя. — Я не хочу на танцы.

— Но как же так! — возразила леди Деорвин, опуская пяльца. — Или ты полагаешь, что папенька просто так приехал в Биллербек на праздник? Как ты думаешь, зачем он проделал такой путь?

Когда-то Майя на лету ловила отцовский замысел. Когда-то она уверенно ответила бы на этот вопрос. Но она больше не понимала отца.

— Откуда мне знать, — тихо произнесла она. — Может быть он хотел оказаться как можно дальше от Муирвуда.

Леди Деорвин встала. Глаза ее метали молнии.

— Ах ты, дерзкая девчонка!

Майя холодно встретила ее взгляд и промолчала.

— Будь посдержаннее, милочка. Не забывай, что сдержанность угодна Истоку. Ах, сколько в тебе гордыни! Ничего, путь к смирению лежит через страдание, — не так ли учат Альдермастоны и Дохту-Мондар? А путь тебе предстоит долгий…

В ее словах явственно звучала угроза.

— Ну не заставлять же ее, если она не хочет, матушка, — сказала Мюрэ. — Какая разница, придет она или нет? Не хочу позориться при всех.

— Ваш папенька желает, чтобы ее увидели Форши, — терпеливо объяснила леди Деорвин. — Пусть видят, что она здорова, что мы добры к ней и исполнены сочувствия. Что бы там ни говорили слухи, она может свободно выходить из своей башни. Видишь, Майя, праздника тебе не избежать, как бы ты там себя ни чувствовала. Все равно с тобой никто танцевать не станет. Бедняжка.

— Я пойду, если того желает отец, — равнодушно ответила Майя. Теперь она называла его только так.

Сердце у нее сжалось от боли, но на лице не дрогнул ни один мускул. Сестры защебетали о нарядах и венках, и Майя тихо покинула солярий. Прижав руку к животу, она пыталась унять боль и терзавшее ее черное чувство. После отречения здоровье ее пошатнулось, и она стала часто болеть. Лекари, пользовавшие ее травами и настоями, утверждали, что у нее язва. Но их лекарства не помогали. Отчаявшись, Майя послала за Альдермастоном Кларедона и попросила о Даре исцеления — всякий мастон мог воззвать к Истоку и попросить о Даре, если в нем была нужда. Альдермастон воззвал, но безуспешно, после чего с сожалением объявил Майе, что ее страдания угодны Истоку.

Она миновала маленькую гостиную, где суетилась прислуга, готовя пир, с которого должен был начаться праздник. В суете никто не обращал внимания на Майю, и она была рада этому. Пусть она больше не носила нарядных платьев, пусть ее нарядили в платье служанки, гости нет-нет да и поглядывали на нее сочувственно. Взгляды их говорили, что они не одобряют решение короля, изгнавшего жену, однако восстать против него и заступиться за изгнанницу не посмеют.

Она впервые встречала Духов день взрослой. Все детство она гадала, как это будет. В этот день, единственный в году, не было ни чинов, ни рангов. Даже самого последнего бродягу усаживали за пиршественный стол. Юноши и девушки рука об руку танцевали, кружась, вокруг майского дерева — высокого шеста, украшенного цветами и лентами. В этот день принцесса могла плясать со свинопасом. По извечному обычаю танцевать в Духов день дозволялось всякому, кто достиг четырнадцати лет. Девчонки перешептывались в преддверии праздника, гадая, кто пригласит их на танец. Мальчишки укрепляли в себе решимость, мечтая пригласить ту, о ком в обычной жизни не смели даже думать. Это важный ритуал, это символ, понимала Майя. Она бывала на этих праздниках с раннего детства. Когда ей было шесть лет, она попросила отца научить ее майскому танцу. Она помнила, как танцевали вокруг майского дерева ее родители, и это воспоминание мучительно терзало ее. Боль в желудке усилилась — так всегда бывало, когда Майя начинала вспоминать о былом. Надо успокоиться.

Но как же ей не вспоминать? Вот уже много лет Майя не видела свою матушку. Этот Духов день матушка проведет в аббатстве Муирвуд, что стоит во всеми забытых болотистых землях и до сих пор не отстроено до конца. Муирвуд был старше всех прочих аббатств, однако их подняли из руин быстрее — почему так? Наверное, Муирвуд пострадал больше прочих. Говорили, что уцелело только здание, в котором находилась кухня Альдермастона.

Майя вообразила матушку на этой кухне — одинокую, убитую горем, страдающую. Поговаривали, что ее здоровье в опасности. Отец послал ей лучших целителей, ибо не желал пятнать свою и без того запятнанную репутацию подозрениями в убийстве. Больней всего было вспоминать о том, как незадолго до Духова дня Майя умоляла отца отпустить ее в Муирвуд. Она клялась, что вернется, предлагала отправить с ней хоть половину армии, но отец лишь рассмеялся ей в лицо, заявив, что он не доверяет половине своей армии и не удивится, если солдаты перейдут на сторону ее матери и поднимут восстание.