Бар «Безнадега» (СИ) - Вольная Мира - Страница 139

Я заберу у нее столько, сколько смогу, а потом отправлю туда, откуда она не сможет выбраться, откуда никто не возвращается.

Сука глубже проталкивает чертову руку, а я ярче раздуваю угли. Проваливаюсь в болото чужих криков и стонов, и… и вижу Элисте.

В камере, привязанная к стене, в обрывках платья. И священника рядом с ней тоже вижу, его голодный, самодовольный взгляд, испарину над верхней губой, четки в руках. Он касается лица, шеи, груди Эли, не переставая шептать что-то над ее головой, он улыбается и облизывает губы. Он хочет ее, но не смеет даже открыто посмотреть. Будто ему десять, и он только понял, что делать с тем отростком, что у него между ног.

Не выйдет.

Я дергаюсь, но не прекращаю втягивать в себя Амбреллу, заставляю держать ее еще крепче.

«Как думаешь, он все-таки трахнул твою ведьму? - раздается голос в голове. – Развлек ее напоследок? Думаю, вряд ли она отказалась, вряд ли она могла отказаться!»

Пошла на хер.

«А что еще он с ней делал? Думал ли ты об этом? Он ведь мог делать с ней абсолютно все! И это все с Его разрешения!»

Угомонись уже.

«Зачем тебе такой Бог? Такой отец? Мы ведь оба знаем, что твоя ведьма ошибалась, и Он действительно жесток! Так может пора сменить власть?»

Я консервативен.

Я вгрызаюсь в Амбреллу все глубже и глубже, чувствую, как наливаются, распрямляются из-за проглоченного крылья, даже сломанные. Главное, чтобы кости нормально срослись, иначе придется заново ломать.

«Подумай, падший, Он ведь может забрать ее так же легко, как и в тот раз, стоит тебе что-то сделать не так - и все, прощай, Лис», - тварь просовывает руку в меня почти по локоть. Боль такая, что на миг я почти разжимаю пальцы, чтобы оттолкнуть ее от себя, но потом все же прихожу в себя.

Нельзя. Еще немного.

Кукла шипит и стонет, потому что сильнее разгорается мое пламя, потому что оно облизывает и пожирает все, до чего может в ней дотянуться. Жрет каждую смерть, каждую боль. Уверен, что по зданию на краю Москвы змеятся трещины.

«Ты мне надоел!» - ревет Ховринка бешеным зверем. А в следующий миг меня опять протаскивает спиной по полу. Валится на колени что-то тяжелое. Я понимаю что еще до того, как смотрю.

Спасибо, Отец.

Гвоздь ложится в руку как родной, плавит кожу, но это такая мелочь, по сравнению с кишками, готовыми вывалиться из разодранного сукой брюха, что я почти не ощущаю жжения. Успеваю зажать гвоздь в кулаке и отшвырнуть от себя ковчег прежде, чем его замечает Кукла.

Она идет ко мне, и я не пробую встать. Жду.

Тело твари теперь похоже на труп Алины: кожа совсем истончилась, почти просвечивает, позволяя разглядеть то, что происходит под ней. Зрелище странным образом завораживает своей неправильностью.

«Я буду жрать их обеих по кусочку. И твою бабу, и твоего ребенка, Аарон».

- У меня нет детей, - кривлюсь.

«А маленькая ведьма об этом знает? Буду наслаждаться их криками, лишу глаз, пальцев, сделаю с ними то, что ты сделал с моим телом».

- Свежо предание.

Она идет медленно, наслаждается сама собой. А мне хочется крикнуть, чтобы двигалась быстрее, потому что… потому что падают перья с крыльев, потому что кровь льется без остановки, потому что фигура суки становится все более и более размытой, а в ушах болезненный звон.

«Зря ты не веришь мне, зря все еще думаешь, что сможешь одолеть бога».

Ты не бог, ты сраный эгрегор. Пыль, как и сказала Эли. Я качаю головой и все-таки поднимаюсь ей навстречу, мерцаю, сжимаю в руках и всаживаю в шею гвоздь.

Снова прикасаюсь губами, ощущая жесткое, жестокое пламя.

Ни черта не вижу.

Ховринка визжит. Громко, пронзительно, так, что закладывает уши. Цепляется за меня, сжимает пальцы на горле. А я глотаю и глотаю, не понимаю, как в потоке всего этого Элисте смогла найти остатки гончей. Удивляюсь и горжусь ей бесконечно.

«Отпусти».

Уже бегу.

Еще несколько секунд, пара мгновений.

В голове все тот же мерзкий звон и гул, перед глазами темнота, свет впивается в плоть, шипит в крови, душит почище рук Амбреллы. Ну же, давай…

Очередной громкий визг, стон, драный хрип.

И я понимаю, что все. Хватит, еще несколько секунд и я свалюсь ей под ноги, так и не сумев ничего сделать. Надеюсь, я проглотил достаточно.

Щелчок пальцев, и за спиной эгрегора разевает пасть брешь, раздирая пространство, сжимая до крупиц время, забирая у меня остатки сил.

Попрощайся.

«Только вместе с тобой», - хрипит сука, и я чувствую, как меня утягивает следом. А перед глазами почему-то Элисте. Не в камере, не на костре. Элисте в темном сквере, пьяная, с пустой бутылкой текилы.

Прости, Лис.

Глава 23

Элисте Громова

Я чувствую спиной жар, стоит оказаться возле Саныча и Гада, оборачиваюсь и матерюсь, потому что теперь, даже если захочу, вернуться в храм не смогу. Периметр полыхает, Зарецкий, мать его, поджег все, что мог.

Языки пламени взметаются в небо, лижут облака, стрекочут и палят кислород. И это не пламя ада, это... оно… другое, рядом с ним мне больно, больно даже смотреть на огонь. Я злюсь, я просто в бешенстве. В таком бешенстве, что почти упускаю момент, когда кто-то забирает тело Алины из моих замерших рук.

Подстраховался, да?

- …Эли?

- Что? – я встряхиваюсь, смотрю на Саныча, понимаю, что не слышала вопрос.

- Что там происходит?

- Не знаю! - рявкаю и тут же с шумом захлопываю рот. Делаю длинный, глубокий вдох. - Зарецкий заставил меня уйти, я вытащила из эгрегора остатки гончей… По крайней мере, все, что смогла найти, и ушла. Он там с этим… Пьет ее…

- Дурак, - комментирует Литвин, - гребаный дебил, - закуривает, лязгает крышкой зажигалки, смотрит, сощурившись, на огонь. – Святоша? – косится он на одного из парней Гада. – Что думаешь?

- Могу попробовать, но… я хрен знает, что оно такое и откуда Зарецкий его вытащил.

- А мы уверены, что это все еще Зарецкий? – спрашивает с сомнением Гад. – Леший, останешься с телом, - добавляет тут же и кивает на вопросительный взгляд Святоши. Мужик пожимает плечами и протискивается мимо меня к кромке пламени.

Иной замирает у границы, всматривается в белесый огонь, стягивает с головы балаклаву и отшвыривает в сторону, следом летят перчатки. Он не двигается какое-то время, словно прислушивается к чему-то, а после все-таки опускается на корточки, достает из кармана обычный мел и бутылку воды.

Я не вижу, что делает силовик из-за широкой спины, понимаю только, что что-то чертит или пишет, быстро и мелко, что-то отрывисто шепчет.

Мне не по себе, мне плохо, и меня шатает. Проглоченный ад все еще бурлит в крови, и, возможно, из-за этого я воспринимаю происходящее ярче и громче. Мне кажется, что небо стонет, что из-за жара плавятся асфальт и воздух. Сильно пахнет озоном, и волоски на моих руках стоят дыбом. У меня не получается почувствовать Зарецкого, его присутствие, потому что он слишком далеко. Бьет по нервам каждый звук и каждая секунда бездействия, я знаю, что снова начинаю меняться, почти слышу хруст собственных позвонков, пытаюсь понять, зачем Аарону нужно было, чтобы я достала из твари остатки гончей.

Что может адский пес, чего не может она?

Но в голове пустота, подстегиваемая волнением, и сосредоточиться на чем-то, выцепить из хоровода обрывочных картинок очень сложно.

- Он хотел, чтобы я стала сильнее, но не только… - произношу вслух, не сводя взгляда со Святоши. – Но сначала план был другой... Должен был быть другим, полагаю, он думал прибить гончую.

- Лис? – Гад берет меня за плечи разворачивает к себе. – Ты о чем?

Я дергаюсь, вырываюсь из захвата, потому что не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Мне неприятны его прикосновения, мне неприятно ощущать его настолько близко. Странный, непонятный рефлекс, возможно, благоприобретенный в прошлом. Ведь я знаю, кем был Волков до Гада, что он делал.

- Не трогай меня! – выходит почти криком из-за натянутых нервов. Я отступаю еще на шаг, понимаю, что собачья маска снова на лице, но не считаю нужным ее убирать.