Бар «Безнадега» (СИ) - Вольная Мира - Страница 133

Я передергиваю плечами, не считаю нужным особой таится, включаю в коридоре свет и тащусь на запах.

- Ковалевский! – зову, в тишине квартиры.

Ни звука в ответ. А запах крови с каждым моим шагом все сильнее и ведет он в одну из комнат. На самом деле кровь – свежая, и это хороший знак.

Дверь открывается с легким щелчком. В спальне бардак: осколки зеркала шкафа на полу, блестят, как блестит чешуя рыбы, выброшенной на берег после шторма, драные занавески, сломанный стул, раскуроченный комод, вся мелочь с него – на полу, кучей осколков, пыли и трухи. На кровати в ворохе изодранных простыней и подушек, скрюченный светлый. Глаза закрыты, кровь лужей под ним, пропитала матрас, стекает на пол – густая, темная, со стойким запахом меди. Много крови.

Я всматриваюсь в лицо силовика. Дышит.

Спасибо тебе, Господи, за маленькие радости.

- Ковалевский! – пинаю я молодого придурка по ноге. Куда он, мать его, полез? Я, конечно, хвалю за рвение, удивлен, что он вообще смог сложить два и два – видимо, Гад все-таки хоть чему-то его научил – но раздражение сильнее всего остального.

Ноль внимания, фунт презрения.

- Светлый, - снова пинаю, уже сильнее, - давай, приходи в себя спящая красавица, - я склоняюсь к светлому, переворачиваю его на спину, стараясь не вляпаться в кровь. Нафиг мне нужен шлейф из запаха, с учетом того, за кем я охочусь. Осматриваю рану.

У силовика разодран бок. Рана серьезная, но не смертельная.

И я отступаю на шаг, лезу к нему в башку, чтобы отвесить пинка и привести в чувства.

И едва успеваю отскочить, потому что малохольный вдруг с рычанием подрывается в раскуроченной постели и швыряет в меня… чем-то светлым. Смотрит бешено, невидяще, силится встать на ноги, но его ведет и он бухается назад на кровать. А потом все-таки приходит в себя, на сколько это вообще возможно, опускает руку, занесенную для нового удара, во взгляде появляется осмысленность, а затем и узнавание.

- С добрым утречком, принцесса-на-горошине, - кривлюсь, делая шаг к кровати. – Рассказывай, болезный.

- Зарецкий! – рычит светлый и морщится. Боль пробила себе путь через туман шока.

- Потом меня поприветствуешь как надо, а сейчас я слушаю, - я отворачиваюсь от силовика, хрустя осколками, открываю шкаф. Надо бы его все-таки перебинтовать, и отправить к тому, кто сможет поставить мальчишку на ноги. А то как-то… обидно получится.  

Пока я роюсь в шкафу в поисках того, что можно пустить на бинты, Ковалевский шипит и сопит. Продолжает хранить скорбное молчание аки свежеиспеченная вдова перед могилой почившего супруга.

- Слушай, светлый, давай ты перестанешь для разнообразия строить из себя целку в борделе и откроешь наконец-то рот. Я ведь могу и не просить, - поворачиваюсь я снова к силовику, разрывая халат. Треск ткани перекрывает раздраженный ответ мальчишки.

- Это Варвара, в ней эгрегор, - цедит пацан.

- Спасибо, а теперь расскажи мне то, чего я не знаю, - приходится протянуть светлому руку, чтобы помочь встать. Очевидно, что сам он не в состоянии справится с задачей.

Через полчаса препирательств, рычания и мата мы с Ковалевским на кухне. Выглядит пацан, как звезда календаря для взрослых: кожанка на голое тело, низко сидящие джинсы, пьяный взгляд. Тряпка, использованная мной вместо бинтов, смотрится угробищным дизайнерским кушаком.

- Вот что она в тебе нашла? – вздыхает Ковалевский, подперев голову рукой, и прикладывается к остаткам коньяка в бутылке. А я кошусь на часы и стискиваю челюсти, чтобы не выругаться в голос, смотрю, как все туманнее и туманнее становится взгляд Ковалевского.

Пить он не умеет.

Может, надо было не обезболивать? Потерпел бы пока он орет. Но уже поздно, как говорится, опыт – сын ошибок трудных. Или… Вообще странно, на иных алкоголь действует не так, как на людей, у нас другой метаболизм, что понятно, так с чего его так расплющило? Предрасположенность? Из-за потери крови? Или Кукла успела помимо куска мяса забрать у Ковалевского что-то еще?

- Кукла или Элисте?

- Да обе, - усмехается болезненно пацан.

- Мою чистую душу, Ковалевский. Не отвлекайся, - щелкаю я перед его лицом пальцами, заставляя сфокусировать взгляд на мне.

- Моя душа явно чище твоей, - снова кривится мужик, - хотя бы потому, что я моложе, а значит косяков за мной меньше.

- И ведь не поспоришь. Так что произошло? – я забираю у него бутылку, отставляю на подоконник, все еще думаю над тем, куда его отправить. Можно, конечно, просто на хер, но тогда непонятно, зачем я вообще с ним возился.

- Ступил, - кается светлый, вызывая у меня этим бесконечное удивление. Принятие и признание своей глупости – первый шаг. Ковалевский не совсем потерян, оказывается. – Но вообще, ты мог бы и сказать! – А нет, показалось.

- Зачем ты сюда вообще поперся? Доронин же тебя отозвал, у Куклы внеплановые каникулы.

- Мы разговаривали с ней вчера, Варя подавлена была, чувствовала себя плохо, говорила, что снова кошмары сниться начали, я просто хотел проверить, убедиться, что с ней все хорошо.

- Убедился, - сжимаю я переносицу.

- Да пошел ты, Зарецкий! – вскидывается светлый и тут же роняет голову на сложенные руки.

Вообще пить не умеет.

- Я-то пойду, рассказывай, давай.

- Я пришел, Варя, как пьяная была, истерику мне устроила. Говорила, что больше так не может, что не выдержит, что ее все достало и вообще, она не собиралась никогда ничем подобным заниматься, что не знает, как это все выдержит, сказала, что устала. Ее правда ноги не держали, и она действительно выглядела не очень: лицо осунулось, синяки под глазами, губы потрескались. Шаталась, сидеть ровно не могла, как будто в ней совсем сил не осталось.

Я цепляюсь за фразу. Что-то в ней есть, понятно, что Кукла не просто так ощущала слабость, понятно, что мы заставили ее «понервничать», если это слово, конечно, применимо к эгрегору, но от чего-то кажется, что за внезапной слабостью Алины, есть что-то еще. И я пытаюсь понять, что, пока бухой Ковалевский продолжает изливать мне душу, словно ждет, что я дарую ему индульгенцию за его же тупость.

- Казалось, что ей становится все хуже. Я хотел отвезти Варю к нашим целителям, в Совет, но она уперлась. Снова плакать начала, попросила просто остаться с ней.

- И ты остался, - киваю рассеянно, все еще прокручивая в голове то, что уже успел услышать, пробуя на вкус и на зуб свет силовика. Нет. Тут явно не только алкоголь и потеря крови, наверняка, Кукла постаралась. Но копаться в светлом неприятно – слишком он резонирует с тем адом, что живет во мне, слишком велик соблазн его сломать.

- А ты бы ушел, если бы Громова попросила побыть с ней?! – снова огрызается парень. Он прав, конечно, только… Лис бы не попросила. Но с этим мы еще разберемся. – В общем, я остался, приготовил ужин, накормил ее. И… - он обрывает себя на полуслове, смотрит куда-то за мою спину, вид, как у мальчишки, забравшегося в женскую баню: и стыдно, и страшно, и гордость распирает.

- Трахнул ее? – спрашиваю спокойно.

- Я… как-то само получилось.

Ага. Охотно верю, нечаянно разделся, она нечаянно раздвинула ноги, и светлый, так же совершенно нечаянно упал несколько раз…

- Она была…

- Избавь меня от подробностей, - морщусь, вскидывая руку. – Во сколько ты к ней пришел?

- Варя позвонила, как только все разошлись, как будто ждала. Я от бара не успел толком отойти. Сразу поехал к ней. Около двенадцати было, - трет виски мальчишка, все еще не решаясь посмотреть на меня. – Я приехал, она…

- Ты утешил, - прерываю я мужика, потому что он явно готов начать свою трагичную историю по второму кругу, - накормил… потом еще раз утешил, дальше? Что вывело ее из себя? Почему она на тебя напала?

- Я не был до этого… момента в спальне у Вари. Когда…

- После траха, ну же, светлый, не тупи!

- Она спросила, где я был, что делал, почему Доронин решил меня отозвать.

- И ты не смог удержать язык за зубами? – вздыхаю я.