Дочь творца стекла (ЛП) - Брайсленд В. - Страница 35

— Это невозможно, — мягко сказал старик. — Разрушение — не ее изначальное предназначение.

Она сжала кочергу так крепко, что металл будто покалывал, становясь холодным и твердым.

— Я могла бы использовать кочергу как оружие. Я могла бы использовать книгу, как оружие, если бы хотела, — она вспомнила, как Петро сказал это до Осмотра.

— Но это не их изначальное…

— Ваши чары бесполезны! Толку от такой силы, если ее можно использовать только так примитивно? — сорвалась она и закричала. Она сжала дрожащую кочергу так, что она стала продолжением ее руки. — Я устала от изначальных предназначений! У каждого предмета не одно предназначение, включая этот! — она, злясь, опустила кочергу на столик в центре квадрата диванов.

Она ожидала только грохот. Шум был бы приятным, даже если на миг. Но кочерга ударила по столу, и в воздух взлетели кусочки мрамора, задевая ее лицо. Звук был громким, словно раскат грома.

Она едва дышала. Каменный стол перед ней был грубо разломан пополам. Обломки поверхности стола склонились друг к другу. Белая пыль покрыла ковер и ее алую форму стража. Басо продолжал спать на диване.

Риса хотела извиняться, когда увидела потрясение Феррера. Она снова дала себе вспылить, еще и хуже обычного. Старик схватил очки, надел их.

— Милая! — сказал он. — Невозможно. Для тебя невозможно такое сделать!

Шок на его лице вдохновил ее. Она сделала нечто необычное. Это спасет их? Она выпятила челюсть, побежала с кочергой в руке в сторону окна. Она замахнулась кочергой на стекло, надеясь разбить его как стол. Чары на окне были слишком сильными, и кочерга безвредно отлетела от стекла. Шок удара заставил Рису выронить оружие. Ее ладони и запястья жгло.

Феррер все еще потрясенно смотрел на нее.

— Невозможно, — повторил он. Риса впервые видела его в таком шоке. — Ты не должна была суметь сломать этот стол.

Ее ладони были красными и опухшими. Красные мозоли появились на ладонях. Это пройдет, но пока боль было сложно терпеть.

— Скажите, как я это сделала, — попросила она со слезами на глазах.

29

У всех предметов есть изначальное предназначение. Благословления богов могут усилить это предназначение. Но разве нельзя вложить в них другие свойства?

— из личных записей Аллирии Кассамаги (из архивов Кассамаги)

Даже минуты спустя трюк Рисы с кочергой приводил Феррера в шок. Его лицо было бледным, ладони дрожали, и он несколько раз выпил воды из ведра у двери. Риса помогала ему, хоть ее пальцы все еще были опухшими, и хоть она боялась, что он злился на нее. Стражи в коридоре или не услышали, или проигнорировали шум в комнате, потому что проверять не пришли.

Наконец, старик сжал ладонями набалдашник трости.

— Кто рассказал тебе о другорядных чарах? — спросил он.

— Что? Никто. Что это?

— Кто-то должен был. Твоя мама? Нет, ее не интересовала теория. Редкие знают. Кто рассказал? — она несколько раз ответила, что никто, и он поверил. — Я опишу простыми словами. Аллирия Кассамаги оставила несколько записей о том, как она совершала такие чары, но они непостижимы для нас. Многие в нашем доме, включая меня, решили, что ее сложная магия была результатом того, что мы зовем другорядными чарами.

— Что это?

— Выслушай меня. У каждого предмета есть изначальное предназначение, которое усиливает Семерка в своем ремесле. Принцип другорядных чар базируется на том, что предметы можно использовать иначе, как и влиять на это чарами. Шлем или корона защищают голову, и можно зачаровать их, чтобы они не давали пораниться. Но Аллирия поняла, что корона — символ власти и символ гордости. Она смогла зачаровать Оливковую корону на всех уровнях. И когда ты схватила кочергу, она стала не просто кочергой. Ты пожелала, чтобы она стала оружием, и…

— Она стала оружием, которое рассекло мраморный стол надвое, — прошептала она.

— Ты так уже делала?

— Нет.

— Должна была. Думай, дитя!

Хоть Риса отрицала, она знала, что однажды такое сделала.

— Моя чаша… — сказала она. — Чаша. Я видела их в своей чаше.

— Объясни. Это важно!

— Я думала, это были чары отца! Не мои! — она быстро описала ему, как создала чашу, пыталась продать ее, а потом увидела в свете на поверхности картинку родителей. Он кивал и хмыкал, пока она не закончила. — Я несла ее вам прошлой ночью, чтобы узнать, могли ли вы повторить это, но мой кузен поймал меня и дал то вещество.

Он говорил тихо и благоговейно:

— О, нет. Я не смог бы это повторить. У меня больше знаний о ремесле, чем у других, но я не могу. Все тут, — он постучал по голове, — а не тут, — он поднял руки. — Скажи, дитя. О чем ты думала, когда увидела родителей в чаше?

— Мы спорили, — сказала она. Она ссорилась с Мило. Она отдала бы все золото и украшения этой комнаты, чтобы увидеть его, каким он был в таверне Мины — сильного, бодрого, уверенного. Она бы отдала все, что было у семьи, чтобы стереть обиду, которую вызвала в последней ссоре. — Я держала чашу на коленях. Я касалась ее, — сказала она. — А потом она стала показывать тени моих родителей.

— А кочерга?

— Я злилась, — вспомнила она. Это вспомнить было проще. — Я хотела чему-то навредить. Кочерга показалась тяжелой. А потом она стала тяжелее, словно менялась в моих руках.

Феррер медленно сказал:

— Ты не знаешь, что я отдал бы, чтобы узнать это ощущение. Если это можно ощутить, этим можно управлять. Я всю жизнь желал такого. Но ты делаешь это инстинктивно, без обучения.

Его реакция встревожила ее.

— Не понимаю.

— Не бойся. Что случилось с твоей чашей, которую ты несла мне?

— О! — ее надежда рассыпалась, она вспомнила жуткий звук, с которым она ударилась об брусчатку. — Мой кузен разбил ее. Наверное, он бросил ее на улице, — ее плечи опустились в отчаянии.

— В чем ты ее несла?

— Коричневый мешок с… вот он! — на конце его трости висел мешок. Пока она говорила, Феррер подцепил его и вытащил из-под дивана. Риса тут же подняла его и вытащила содержимое.

— Они посчитали его безвредным, бросили, когда принесли тебя сюда, — сказал Феррер. — Я убрал его, чтобы не забрали.

— Разбито, — удар об брусчатку или грубое обращение Фредо после того, как она потеряла сознание, разбили стекло на кусочки. Самый большой был примерно с треть чаши, красивая часть, где синее и зеленое стекло соединялись мерцающими волнами. Риса, горюя, собрала осколки на диване, разложила их, словно они могли волшебным образом соединиться.

— Расскажи о стекле, милая, — сказала Феррер. — Что это? Как это ощущается? Что оно делает?

Странный вопрос, но он явно хотел отвлечь ее от горя. Она коснулась самого большого осколка.

— Это просто песок и щелочь, соединенные вместе. И… не знаю!

— Невозможно чаровать, когда в голове бардак, — вмешательство Феррера помогало. — Мы учим в инсулах очищать мысли, но ты расстроена, и это может быть тщетным…

— О! Это я могу! — старик удивленно посмотрел на нее. За это она тоже могла поблагодарить Мило. Она закрыла глаза и глубоко дышала, думая о шкатулке. Она прижимала ладони к обломкам чаши, мысленно открыла шкатулку и вытащила шарик с красным узором в стекле. Она представила, как сжимает его в ладони. Ее сердце было радо видеть его. Она успокоилась, была как дома. — В детстве я думала, что стекло с лун, — прошептала она. — Отец говорил, что ходит на луны и берет там стекло для мастерских. Я знала, что он шутил, но мне нравилось притворяться, — ее голос стал мечтательным. Любопытное спокойствие охватило ее. — Оно все еще красивое. Когда я беру свои работы из печи, я восхищаюсь. Чудесно, что такое твердое и гладкое может родиться из огня, — она услышала, как Феррер громко выдохнул, но говорила. — Мне нравятся краски, такие чистые. В инсулах они посыпают раскаленное стекло металлом, чтобы создать листы, но цвета всегда как живые…

— Риса, дитя, смотри.

Она открыла глаза. В осколках стекла мерцали свет и тень. Они покалывали, словно дрожали.