Мой самый любимый Лось (СИ) - Фрес Константин - Страница 40

— Табун — это сколько? — раздался спокойный голос Лося у Аньки за спиной. — У нас в семье принято иметь много детей. Трое — это уже табун?

— Лось! — взвизгнула Анька, молниеносно оборачиваясь, багровея до самых бровей. — Ты чего подкрадываешься и подслушиваешь?! Мог бы и посигналить, что ты уже тут!

Коварный Лось, не спеша снимая пиджак, лишь молча пожал плечами. На этот раз его молчание должно было означать, что она просто так увлеченно болтала, что не услышала, как он пришел домой.

— Зачем? — спросил он. — Я узнал много нового и интересного о себе, и о тебе тоже.

— Я хотела тебе сказать, что он стоит у тебя за спиной, — похихикивая, произнесла Маринка. — Но не успела.

— Добрый день, сеньора де Авалос, — поздоровался вежливый Лось, шаркнув ножкой. — Премного наслышан о вас.

— Добрый день, — с симпатией ответила Марина. — Примите мои поздравления! Очень рада за вас… и за Анечку!

— Спасибо, — ответил Лось. В глазах его мелькнуло теплое, мягкое чувство, и Анька даже заревновала, потому что Лось — опять же наверняка прочувствовав все своим звериным чутьем, — мгновенно понял, как себя следует вести с Маринкой, с этим нежным ангелом во плоти, и постарался изобразить на своем лице максимально человеческое выражение и симпатию.

А потом ей вдруг стало не до ревности, потому что показалось, что мясо в духовке запахло омерзительно, почти что горелым углем, смрадным дымом. Почувствовав головокружения, увидев, как мир перед глазами расплывается, Анька подскочила, бледнея, и, снося косяки, помчалась в туалет, зажимая рот руками, потому что тошнота разрывала ее изнутри на кусочки.

— Анья!? — тревожно кричал ей вслед Лось. — Что такое!?

Анька не отвечала, с грохотом заперев за собой дверь в туалете. Ей было очень плохо, ее просто выворачивало наизнанку, и она проклинала все кафе города, в которых сегодня побывала между делом.

Когда она, бледнее стены, выползла из туалета, Лось поджидал ее под дверями, заметно волнуясь.

— Анья, что случилось, что с тобой? — с тревогой произнес он, всматриваясь в мгновенно изменившееся Анькино личико.

— Ой, Лось, что-то плохо мне, — прохрипела Анька. — Душно, голова кружится…

— Идем-ка, — он обнял ее за плечи, решительно подтолкнул ее к ванной. Там он уселся на бортик, Аньку усадил к себе на колени и вымыл ее лицо холодной водой, как умывают детей, пригладил ее мокрые на висках волосы.

— Все? — спросил он, когда Анька слегка порозовела и без сил прижалась влажным лбом к его плечу. — Легче тебе? Прошло?

— Не знаю, — пробормотала Анька. — Кажется…

— Пойдем, я уложу тебя в постель, — волнуясь и пытаясь это скрыть, произнес Лось. Его огромная ладонь, обнимающая Аньку, заметно подрагивала, но он ни словом не обмолвился о своей догадке. Он словно боялся спросить, чтобы не вспугнуть чудо, о котором догадался. — Откроем окно, проветрим комнату. Подышешь своежим воздухом, тебе станет лучше. А потом я отвезу тебя к врачу.

— Ну, какой врач, Лось, — вяло отмахнулась Анька. Она подняла руку, сжатую в кулачок, разжала пальцы. На ее ладони лежала какая-то крохотная вещица, Лось даже толком рассмотреть не успел, но Анька почувствовала, как он дрогнул. — Я же не помираю, Лось. Я беременна.

— Да? — потрясенно прошептал он, осторожно прикасаясь к тесту, словно тот мог в любой момент взорваться. — Это точно?

— Точнее некуда, Лось, — ответила Анька, наблюдая, как подрагивающие пальцы мужчины осторожно сгребают крохотную вещицу с ее ладони. — Три недели. Я же тогда сказала, что получится… Ты что, не рад?

Лось не ответил, и Анька задрала голову, чтоб посмотреть на него.

Лось был рад.

Его светлые глаза не мигали и медленно-медленно наполнялись слезами. Величайшее изумление светилось в его взгляде, словно он до сих пор не мог поверить в то, что произошло, и Анька уткнулась ему в грудь и рассмеялась:

— Ло-ось, ну ты же взрослый мальчик, ты же знал, что от этого случаются дети?!

— Знал, — потрясенный, ответил Лось, и чмокнул Аньку в макушку, горячо прижался к девушке щекой. — Я знал! И я очень рад!

— Лось, тогда давай ускорим процесс, — капризно потребовала Анька. — Я не хочу на свадьбе с пузом быть.

Глава 21. Н+Л =?.

Лось поспел в номер Акулы в самый последний миг его унижения.

Сначала ему навстречу попалась стайка девушек, убегающих поспешно, как Золушки с бала, но с таким хохотом, будто на приеме у принца их угостили как минимум косяком с коноплей. На бегу натягивая сваливающиеся с плеч шубки, они закатывались от смеха так, что Лося чуть не растоптали, и ему пришлось отступить к стене, чтобы дать им дорогу.

Следом за ними, так же спешно надевая на голое тело куртки, неслась пара стриптизеров в фуражках полицейских. Парни фыркали, переглядывались и багровели от сдерживаемого смеха до самых ушей. Все это показалось Лосю странным.

И уже подойдя к дверям номера Акулы, Лось понял, откуда убегала веселящаяся компания.

Дверь была не заперта; у самого порога, порядком потоптанная, валялась одежда Лассе, залитая и испорченная зеленкой, скомканная, словно об нее вытирали руки.

Из комнаты неслись ругательства и злой вой; Лассе, даже если хотел бы молчать, просто не смог бы сдержать проклятья, рвущиеся из груди. Неслышно ступая, Лось прокрался к спальне, осторожно заглянул и увидел Лассе, в истерике колотящего ногами, обтянутыми рваными сетчатыми чулками. На нем были розовые кружевные трусы, промокшие бриллиантовой зеленью, а какая-то красотка, в шубе и сапогах, вскарабкавшись на кушетку, к которой был пристегнут Лассе, пыхтя и сопя от усердия, колупала в замке веселых розовых наручников.

Лось не подал знака, что он тут; с минуту он стоял, наблюдая освобождение брата и тихо покатываясь со смеху, наблюдая, как тот стыдливо прикрывается от освобождающей его девицей одной рукой. Издевательская надпись на груди четко указывала на того, кто это сделал — Анька, разумеется же. У кого еще достанет ума — и жестокости, — провернуть такую злую шутку…

Осторожно, бесшумно ступая, щадя самолюбие Лассе, Лось вышел из номера, аккуратно притворив за собой дверь, и только в лифте позволил себе расхохотаться, ткнувшись ладонями в стену лифта и едва не нажав на все разом кнопки. Содрав с руки перчатку, он отер катящиеся градом слезы, чувствуя, как вместе с ними утекает нечеловеческое напряжение и становится неимоверно легко…

Позвонив тогда, перед этой эпохальной Анькиной забавой, Лассе был самоуверен и просто лил яд ему в уши.

— Что бы она тебе не говорила, — шипел он гадиной, — а она моя! Моя! Телефон мне дала! И на встречу согласилась! Она же взрослая девочка. Она знает, кто я и чего мне нужно от женщин. И все равно придет. Хочешь убедиться? Приезжай в пять, нет, чуток попозже, когда мы закончим. Ты же понимаешь, одну женщину делить… Это не для меня. И я не хочу, чтоб ты питал какие-то надежды. Она моя, все равно моя!

Лассе был высокомерен, жесток и нахален, втаптывая Лося в грязь. Его голос звучал торжествующе, словно он уже выиграл этот бой, словно Анька уже билась под ним, изнемогая от удовольствия — и как же жалко он выглядел сейчас, оплеванный, практически изнасилованный. Лось чувствовал каждую вибрацию раненной души Лассе, каждую кровоточащую рану, выжженную беспощадным Анькиным маркером, оставившем автограф на голой груди брата; чувствовал, хохотал, давясь смехом и утирая катящиеся слезы, и понимал, что не мог показаться, не мог признаться, что видел брата такого, разрисованного и голого, чтобы не уничтожить его совсем.

«Ну, заслуженно, — отсмеявшись, подумал Лось. — Надеюсь, это отучит его хвастаться и желать чужое…»

Чужое!

Теперь Лось со всей отчетливостью понял, что Анька его; дерзкая, безбашенная, пакостная — он вдруг понял, что за его спиной она вела двойную игру, трясясь, боясь быть раскрытой, прижимая уши, как шкодливая кошка, крадущаяся к лакомому куску. Вспоминая ее острые, испытующие взгляды, понимал, что она боялась его потерять, но желание наказать паршивца Лассе, отомстить за себя, за свой позор — и за него, за Лося, тоже, — было так же сильно, как и ее любовь к нему, к Лосю.