Господин военлет - Дроздов Анатолий - Страница 3

– Вот, ваше благородие, теперь другое дело, – бормочет, переминаясь с ноги на ногу. – Прямо десяток лет скинули…

Подскочивший Рапота сует ему пару монет.

– Благодарствую, ваше благородие! – солдат исчезает.

– Спасибо, поручик!

– Ерунда! – машет он рукой. – Ваши вещи в кладовой, а санитары привыкли. Не дашь – в следующий раз изрежут…

Вещи приносят скоро. Первым делом заглядываю в бумажник. Две красненьких и одна синенькая бумажка, несколько монет. Не густо, но на бритье хватит. Возвратить поручику долг не решаюсь, обидится – вон как смотрит! Облачаюсь в мундир. Его почистили, выгладили, причем недавно: ткань теплая и пахнет утюгом. Шаровары, китель – все впору, по всему видать: шили на заказ. Форма из шерстяной ткани, плотной и теплой. Диагональ… По весеннему времени в самый раз. На груди какой-то эмалевый значок на винте. Что это – жетон или орден? Натягиваю сапоги и хожу по палате. Поручик смотрит с улыбкой.

– Прапорщик Красовский Павел Ксаверьевич! – щелкаю каблуками и бодаюсь головой, как белогвардейцы в кинофильмах. – Хорошо б отметить исцеление!

Рапота смеется, затем вздыхает:

– Водки не купить. Только в ресторанах первого класса.

Совсем забыл! Его императорское величество изволили с началом войны запретить в России продажу спиртного. Патриотические чувства должны быть трезвыми. Его величество был добрым человеком, но недальновидным. Не он один. Позже на эти грабли наступят американцы, затем снова мы – уже при Горбачеве.

Приносят обед. Почему-то называют «завтраком», хотя на часах полдень. На моих карманных часах. Серебряная изящная луковка с гравированной крышкой. Под крышкой белый циферблат с римскими цифрами и надписью «Павелъ Буре». Цепочка, дарственная вязь на задней крышке: «Дорогому Павлуше!» Не забыть завести – это не кварц…

На «завтрак» сегодня мясные щи и гречневая каша с большим куском вареной говядины. Вкусно! Однако поручик едва ковыряет – видно, что надоело. Наверное, меню госпиталя разнообразием не отличается. А вот нам в самый раз! Опустошив тарелки, подхожу к окну. Во двор въезжает экипаж – как его здесь называют? Дрожки, пролетка – черт их разберет! На землю спрыгивает щеголевато одетый офицер с четырьмя звездочками на погонах модного френча и адъютантским аксельбантом. В руках – огромный букет, завернутый в цветную бумагу. Похоже, розы…

– Штаб-ротмистр князь Бельский из штаба корпуса! – поясняет за спиной Рапота. – К Оленьке приехал.

– Жених?

– Жених у нее в Галиции, поручик артиллерии. Бельский – воздыхатель.

– Счастливый?

– Сами увидите.

Бельский исчезает в дверях, но скоро появляется снова. Без букета и с мрачным лицом. Вскакивает в коляску (ага, это коляска!) и уезжает. Постепенно адаптируюсь, нужные слова «вспоминаются».

– Афронт! – смеется Рапота. – Ишь, разогнался! Думал: раз из князей и при штабе…

Поручик не скрывает радости, мне тоже почему-то приятно.

Едва прилегли – стук в дверь. В приоткрытой щели – голова. Густо смазанные маслом волосы расчесаны на прямой пробор.

– Павел Ксаверьевич, позволите?!

Делаю приглашающий жест. Сегодня я популярен. В палате возникает угодливо сгорбленная фигура с корзинкой. Физиономия прямо лоснится от подобострастия.

– Боже, как вы похожи! – фигура ставит корзинку и заламывает руки. – Вылитый батюшка! Те же глаза, брови…

Делаю знак заткнуться – понимают сразу.

– Тихон Евстафьевич, агент вашего батюшки в Белостоке, – рекомендуется фигура. – Ксаверий Людвигович наказали за вами приглядывать…

Поднимаю брови.

– Я хотел сказать «сообщать», то есть держать батюшку в курсе… – агент путается.

– Короче, Склифосовский!

– Залесские мы, – поправляет фигура. – Я как узнал о контузии, сразу телеграфировал вашему батюшке, они велели сходить и разузнать. Гляжу, а вы здоровенький! И доктор так говорит… Счастье-то какое!..

Похоже, опять заломит руки. Выразительно гляжу на корзинку. Залесский-Склифосовский подносит ее ближе.

– Не побрезгуйте, ваше благородие! Впопыхах собрал. Что под рукой оказалось.

– Не побрезгую. Можешь идти!

– Что передать батюшке?

– Скажи: здоров, чего и ему желаю!

– Они так обрадуются, так обрадуются! – фигура исчезает за дверью.

Откуда у меня хамский тон? Обругал человека, за дверь выставил. Ну и он… «Как вы похожи!» На кого? Придвигаю корзину и поднимаю салфетку. Так… Жареная курица в вощеной бумаге, ветчина, нарезанная толстыми ломтями, белый хлеб, коробки папирос, еще какая-то закусь… А это что? Бутылка в форме графина, внутри колышется коричневая жидкость…

– Коньяк, шустовский?! Довоенный… – завистливый вздох над плечом. Рапота.

– Попробуем?

– Не здесь! – говорит он шепотом. – Увидят – не избежать скандала. Оленька на вас сердита, да и другие сестры не любят. Лазарет – не кабак, – достает часы, отщелкивает крышку. Часы у поручика карманные, никелированные, большие. За версту видать, что дешевые. – В три пополудни кончится тихий час, сестры займутся процедурами, и никто не заметит, что мы ушли. Тут неподалеку славное местечко…

Вновь укладываюсь на койку, закрываю глаза. Хлопотный выдался день…

«Они убили солдатика Бомона!»

Пацаном я обожал этот фильм. Французский диверсант, отправленный в Африку убить диктатора, предан своим начальством и выдан врагу. Суд, скорый и неправый, тюрьма, побег… Через два года Бомон в Париже – платит по счетам. Спецслужба-предательница поднята на ноги, но Бомон неуловим. Африканский диктатор искусно подставлен под выстрел тупого спецназовца, выяснены отношения с неверными другом и женой. Под печальную музыку Марикконе Бомон идет навстречу смерти: ему незачем жить…

Они убили солдатика Петрова…

Вышло не так красиво, как у Бомона, – можно сказать, совсем скверно. Кино и жизнь соотносятся плохо. «Солдатику» Петрову внушили: Родина озабочена мятежом в горном крае, там нужен конституционный порядок. Что понимал в политике юный лейтенант? Откуда знать ему, что Родина – понятие слишком обширное, а представляют ее отдельные лица? Или морды: лоснящиеся от жира, с вороватыми, бегающими глазками?

Лейтенанта с пятью солдатами выбросили в горах с заданием перекрыть дорогу и ждать. При появлении «уазика» без номеров задержать всех пассажиров, при попытке сопротивления – уничтожить. Разведка не подвела – «УАЗ» появился в указанное время. А вот дальше пошло не по плану. Получив сигнал остановиться, «УАЗ» прибавил скорость и снес жердь, изображавшую шлагбаум. Однако за шлагбаумом лежал в секрете сержант Ванюков с пулеметом Калашникова и четким приказом, что делать…

Когда мы подбежали, «УАЗ» стоял, уткнувшись радиатором в дерево, а пассажиры плавали в крови. Вернее, пассажирки. Из пяти человек в машине мужчиной был только водитель. Мы вытащили их на траву – две женщины еще дышали. Юные, испачканные кровью лица… Я связался с базой.

– Спокойно, Петров! – раздался в наушниках знакомый голос майора. – Они не остановились, ты открыл огонь. Все по инструкции. Завершай работу и уходи.

– Что значит – «завершай»?

– «Трехсотых» сделай «двухсотыми», что тут непонятного?

– Это женщины!

– Кому женщины, кому – «черные вдовы»! Мы эту группу два месяца пасли. Выполняй приказ, Петров!

Я хорошо знал, кто такие «черные вдовы». У командиров абреков имелись целые гаремы – религия и деньги позволяли. Время от времени и не без нашей помощи командиры отправлялись к аллаху, а юных вдов брали в оборот. Не в том смысле, как вы подумали. Девчонок прессовали, уверяя, что они должны отомстить за мужей, и лучше – ценой своей жизни. Это гарантирует воссоединение с любимым в раю. Полуграмотные девки верили. Вдовы становились живыми бомбами, подрывавшими гяуров, то есть нас. Поначалу только солдат, впоследствии террор распространили на мирные города России. Четыре обезвреженные «черные вдовы» – это десятки спасенных жизней. Солдатик Петров приказ выполнил…

Назавтра по западным каналам прошел душераздирающий сюжет о мирных жителях, расстрелянных на дороге убийцами-федералами. Окровавленные женские лица крупным планом, сгоревший «УАЗ». Машину мы не жгли – это сделали абреки, да только поди докажи! Сюжет показали и по российским каналам – с тем же комментарием. Иного ждать не приходилось: все знали, кому принадлежит родное телевидение. Возмущенные горцы требовали наказания виновных.