Собор - Демилль Нельсон - Страница 104

Тот похлопал священника по плечу рулоном и проговорил:

– Как вы знаете, каждый человек имеет свою цену, и она частенько кажется ничтожно малой, но разве кто-нибудь когда-нибудь подумал о том, что Иуде Искариоту, возможно, очень нужно было серебро? – Он рассмеялся и указал на винтовую лестницу.

Они поднялись на три этажа вверх и оказались на чердаке. Флинн открыл большую деревянную дверь, и они вошли внутрь. Отец Мёрфи вгляделся в слабо освещенное пространство и заметил приготовленные дрова и молельные свечи. Обернувшись, он в упор посмотрел на Флинна, который невозмутимо встретил его взгляд, и отец Мёрфи понял, что говорить тут нечего.

Из темноты появились Джин Корней и Артур Налти. Обняв друг друга за талии, они шли по узеньким мосткам. По выражениям их лиц стало ясно, что они заметили, с какой ненавистью Флинн и священник смотрят друг на друга. Остановившись в отдалении, они тревожно глядели на них. Длинные струйки пара вырывались из их ртов. Присутствие отца Мёрфи напомнило этим двум заблудшим душам, что не следует переступать порог, пока не пригласят.

– Добрый святой отец хочет отпустить вам грехи, – сказал Флинн.

Лицо Джин Корней вспыхнуло. Налти был явно смущен и испуган. От удивления брови у Флинна поползли вверх, и он, издав короткий вздох, объяснил прелату:

– В подобных ситуациях очень трудно не потерять самоконтроля.

Лицо отца Мёрфи оставалось невозмутимым, но он все же сделал долгий, понимающий вдох, которому, как подумал Флинн, его, наверное, обучали еще в семинарии. Брайен велел священнику оставаться на месте, а сам направился по мосткам к молодым людям. Передав Джин три листа бумаги, он быстро объяснил план действий и напоследок предупредил:

– Они начнут с вертолетов где-то после пяти пятнадцати. – Чуть помолчав, добавил: – Не робейте!

– Мы боимся только, как бы нас не разлучили, – ответила Джин. Налти кивнул.

Флинн обнял обоих за плечи и пошел к священнику:

– Осчастливьте отца Мёрфи – дайте ему спасти ваши души от геенны огненной, – с усмешкой проговорил он, а подойдя к двери, сказал священнику: – Не подрывайте моральный дух моего войска и не тяните с покаянием.

Флинн опять вошел в башню и остановился в темном большом помещении с мутными окнами.

Он посмотрел на часы: в соответствии с данными Шрёдера, до начала штурма оставалось по меньшей мере минут двадцать.

Он опустился на холодный влажный пол и внезапно ощутил чувство гордости за сделанное. Одна из самых грандиозных в американской истории заварух, вызвавшая крупнейшее нарушение общественного порядка, должна закончиться самой крупной полицейской операцией, когда-либо проводившейся в этой стране, а величайшая достопримечательность Нью-Йорка отныне будет вычеркнута из всех путеводителей по городу. Имя Брайена Флинна войдет в историю. Но тем не менее он чувствовал, что все это ерунда по сравнению с тем, что все его люди – эти мужчины и женщины – охотно согласились умереть вместе с ним.

Быстро осмотревшись, Флинн вытащил пистолет и, разбив им толстое оконное стекло, выглянул на улицу. Холодный ветер гнал темно-серые облака по чистому, освещенному ярко-желтой луной небу. На авеню ветер развевал заледеневшие от холода и сырости флаги, вывешенные на древках из окон домов. Тротуары были покрыты ледяной коркой и битым стеклом, поблескивающим в свете фонарей. «Весна, – подумал Флинн. – Господи, мне не доведется увидеть нынешнюю весну».

У входа раздалось покашливание, и Флинн, обернувшись, увидел отца Мёрфи. Их глаза встретились. Флинн поспешно выпрямился и проговорил:

– На этот раз вы быстро управились.

Флинн начал карабкаться по винтовой лестнице, дальше вместо нее из стены торчали вбитые скобы пожарной лестницы. Священник осторожно следовал за ним. Он никогда не поднимался так высоко ни в одну из башен и решил воспользоваться подвернувшимся случаем и увидеть колокола.

Они зашли в самую первую от низа звонницу, где на каменной кладке у одного из разбитых слуховых окон скрючился Дональд Маллинс. На нем была бронекуртка, а лицо и руки покрыты копотью от жженой пробки, запах которой до сих пор не выветрился из холодного помещения.

Отец Мёрфи с явным неудовольствием посмотрел на разбитые окна, а затем перевел взгляд на колокола, висящие на поперечных балках. Флинн ничего не сказал, а лишь выглянул в окно на улицу. Там все было без изменений, но все же смутно ощущалось, что что-то затевается. Он повернулся к Маллинсу и спросил:

– Заметил что-нибудь?

Маллинс кивнул в ответ и поинтересовался:

– Когда начинаем?

– Скоро. – Флинн протянул ему два листа бумаги. – Первым делом они хотят ослепить нас, чтобы мы… проворонили начало штурма. Все детали здесь, в плане.

Маллинс зажег фонарик и пробежал глазами аккуратно пронумерованные листы, не поинтересовавшись, каким образом Флинн ухитрился их достать.

– О, меня в этом плане нарекли «часовым в северной башне». Звучит прямо как звание сволочного английского лорда или что-то в этом роде. – Он засмеялся, а потом прочитал:

Маллинс поднял глаза на Флинна.

– Нейтрализован… Господи, надо же так искалечить язык!

Флинн заметил, что улыбка Маллинса выглядела несколько натянутой.

– Постарайся докладывать нам обстановку по полевому телефону, – сказал он. – Не клади трубку на рычаг, чтобы мы слышали, что происходит…

Маллинс представил себе картину: он в предсмертных судорогах катается по полу, из его рта вырываются стоны.

Флинн между тем продолжал:

– Если тебе удастся уцелеть под снайперским огнем, значит, уцелеешь и от взрывов, и при пожаре.

– Это мало что изменит – я уже до полусмерти замерз.

Флинн подошел к окну, выходящему на запад, посмотрел на висящий там зелено-золотой флаг с изображением арфы, поблескивающий льдинками, и провел рукой по поверхности материи. Потом бросил взгляд на здание Рокфеллеровского центра: сотни окон все еще светились, и в них мелькали человеческие фигуры. Подняв с пола бинокль, он стал наблюдать. Вот какой-то мужчина жует сандвич. Молодая женщина, смеясь, разговаривает по телефону. Двое полицейских в форме пьют кофе. Кто-то, также смотревший в бинокль, махнул ему рукой. Флинн опустил бинокль и проговорил:

– У меня никогда не было ненависти к ним…

Маллинс кивнул:

– В этом нет ничего необычного… хотя всегда забываешь об этом… – Он повернулся к отцу Мёрфи. – Значит, время пришло, не так ли?

– Очевидно так.

Маллинс подошел прямо к нему и сказал:

– Попы, врачи и владельцы похоронных контор всегда заставляют меня дрожать сильнее, чем студеный северный ветер.

Отец Мёрфи ничего не ответил, а взгляд Маллинса стал отрешенным. Когда он заговорил, голос его был едва слышен:

– Вы ведь с севера, поэтому слышали похоронные плачи селян. Они подражают воплям привидений-плакальщиц. Попы знают об этом, но, похоже, не возражают. – Он внимательно посмотрел на отца Мёрфи. – Ирландские священники довольно терпимы к таким вещам. Но я действительно всю ночь слышал вопли привидений, святой отец, они доносились из окна… даже когда ветер стихал…

– Вы не могли слышать ничего подобного.

Маллинс рассмеялся:

– Но я слышал. Слышал! И видел катафалк – огромный, весь черный, так и блестит лаком, он ехал вон по тем крышам. А на нем стоял красный гроб… а безголовый Даллахан безумно хлестал упряжку безголовых лошадей… карета пронеслась мимо этого окна, святой отец, и возница выплеснул мне в лицо целую чашу ледяной крови…

Отец Мёрфи сокрушенно покачал головой, а Маллинс улыбнулся:

– Ладно. У меня, видите ли, разыгралось поэтическое воображение, и я слегка злоупотребил им…