Укротить ловеласа (СИ) - Сойфер Дарья - Страница 48

— Мы же только спросили! — дрожащими губами пробормотала Алина.

— К черту вас, понятно? Вот вам ответ! Я играл с оркестром Мелехова, и, уверен, они спокойно согласятся на концерт в Архангельском. У них такой репертуар, что вам и не снилось!

— Мелехов? — перебил Платон и надсадно расхохотался. — Ты бы еще в переходе калек набрал с баянами! Хуже коллектив еще поискать! Ну, нет, это я найду Наде оркестр, и сам с ним сыграю! Надь, ты помнишь мой сольник с ребятами из филармонии? Я позвоню Стасу и…

— Ты сам сыграешь? — поморщился Игорь. — А с какого перепуга ты там вообще нужен? Это тебе не собес и не выпускной, там твоей аудитории нет! Иди шпарь за лайки! Понты свои кабацкие гни!

— Вот, так он и разговаривает, этот недоделанный аристократ! То чаи пьет и мизинчик оттопыривает, то ругается, как грузчик!

— Тебе-то откуда знать, как разговаривают грузчики, маменькин сынок?! — подбоченился Игорь. — Если бы не маман твоя, фиг бы тебя кто взял в консу!

— Ну, знаешь… — рассвирепел Платон.

— Что? — с вызовом вскинул подбородок Заславцев. — Ударишь меня? Ну, давай! Только потом вали отсюда на все четыре стороны! И оставь нас с Надей в покое, ясно?

— Бить тебя? — Платон окинул Игоря оценивающим взглядом. — Еще чего! Я тебя просто раскатаю, как на третьем курсе!

Игорь растерялся на долю секунды, опустил руки и недоверчиво моргнул.

— На третьем?.. — переспросил он неожиданно тихо. — Ты про?..

— Да, слабак. Я про Вивальди. Хоть одна нота мимо — и ты разорвешь с Надей контракт.

— А если облажаешься ты? — изогнул Игорь бровь.

— Что ж… — Платон стиснул зубы. — Больше вы меня не увидите.

— Просто Вивальди? — уточнил Игорь.

— «Гроза» в аранжировке Эрлиха. Если ты не забыл, конечно.

— Еще чего! — хмыкнул Заславцев. — Расчехляйся, и пусть все смотрят, как я тебя сделаю!

Надя чувствовала, что должна что-то сказать, вмешаться, разнять их, пока они не натворили глупостей, но тело отказывалось подчиняться. Во сне часто бывает такое чувство: будто это твои руки и ноги, а в то же время они какие-то чужие, ватные, без костей, и даже малейшее движение требует неимоверных усилий. Надя словно видела себя и все происходящее со стороны, стояла, приклеившись подошвами к полу, и не могла заставить себя шелохнуться.

Все кругом замерло, звуки пропали, и Надя слышала лишь собственное частое дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох. Происходящее казалось нереальным, каким-то сюром, как на картинах с расплавленными часами. Студенты, разинув рты, смотрели на Игоря с Платоном, а те резкими движениями вооружались инструментами, будто собирались друг друга убить.

За Надю и на кулаках-то прежде никогда не дрались, не то что на смычках. За все годы работы с музыкантами она и не слыхивала о существовании подобных дуэлей. Это ведь рэперы любят баттлы, а не виолончелисты. В оркестрах принято подсиживать друг друга с милой улыбкой на лице, бушевать позволено только дирижерам, но Игорь и Платон решили разрушить стереотипы прямо здесь и сейчас.

Усевшись на стулья и выпустив виолончельные шпили, они смерили друг друга уничтожающим взглядом и, не произнеся ни слова, подстроились. Взялись за смычки, кивнули, и Платон, свирепо сверкнув глазами, носком левого ботинка задал темп.

У Нади пересохло во рту: темп был бешеным. «Гроза» и так считается вещью для виртуозов, а Платон и вовсе закинул планку далеко за пределы человеческих возможностей. Как они будут играть это? Да еще и на виолончелях? Наде страшно было даже моргнуть. Спина вспотела, пальцы заболели, перед глазами мелькала дикой сложности партия. Как и все скрипачи, Надя еще в школе мечтала сыграть «Грозу», воображая себя солистом оркестра, но тогда пассажи Вивальди лишь довели ее до слез и ломоты в суставах.

Наконец, Платон и Игорь ударили по струнам. Ожесточенно, с ненавистью, будто хотели извлечь смычками огонь. Они сошлись: волна и камень, стихи и проза, лед и пламень… Заславцев и Барабаш. Трудно было представить двух более разных людей, и тем удивительнее был их дуэт.

Надю вдруг пронзила странная мысль: не зря ведь говорят, что любовь часто граничит с ненавистью. Платон с Игорем двигались так слаженно, будто стали единым целым, как любовники. Их охватила общая страсть, и теперь они даже дыхание делили на двоих. Есть ли для этого в русском языке особое слово? Ненавистники?

Казалось, инструменты вот-вот задымятся. Смычки терзали струны, рвали, как хищник жертву. Надина кожа покрылась мурашками, воздух в зале стал густым и темным, как перед бурей, и дышать стало немного больно. Надя балансировала на грани обморока, в крови пульсировал живой звук.

Виолончели лишили бессмертную пьесу Вивальди скрипичного изящества, превратив летнюю грозу в самый настоящий морской шторм. И будто бы даже запахло озоном, а перед глазами замелькали синеватые вспышки.

Все Надины чувства обострились, она забыла и о том, где находится, и о кучке напуганных студентов. Исчезли все кроме нее и Платона с Игорем, — отчего-то ей чудилось, что она стала частью их неистового дуэта.

Она видела каждую пору на возбужденном мокром лице Платона, видела, как носятся его пальцы по грифу с сумасшедшей скоростью, чувствовала, как каждая нота резонирует в ее теле. Он словно играл не на виолончели, а на ней самой, она ощущала боль от его резких прикосновений, и боль эта граничила с наслаждением. Впервые в жизни Надя готова была вот-вот взорваться от чувственного удовольствия, стоя от мужчины в нескольких метрах.

За нее боролись, пусть и в музыке, боролись до порванных смычковых волос, и это делало Надю добычей, пробуждало в ней осознание своей глубинной первобытной женственности. Это омывало, как водопад, очищало каждую клеточку, обновляло. Надя будто сбрасывала лягушачью шкурку, оставаясь собой настоящей. Желанной и прекрасной.

Еще немного, и она плюнула бы на условности, разделась бы у всех на виду и отдалась Платону прямо здесь, на сцене, которую Платон с Игорем превратили в языческий жертвенный алтарь. Она любила бы своего музыкального полубога, утопая в звуках, что извлекал Заславцев.

Напомни кто Наде об этих безумных фантазиях спустя время, она бы сделала вид, что все это глупости, и ей, приличной во всех отношениях благовоспитанной девице, в жизни бы такое в голову не пришло, но в тот момент ее рука невольно потянулась к вороту блузки и с силой рванула вниз. Увлеченные «Грозой», студенты, к счастью, так и не заметили, как бесстыже покатилась по полу маленькая перламутровая пуговица.

Когда последние ноты стихли, а Игорь и Платон обессиленно откинулись на спинки стульев, мокрые, вымотанные, с прилипшими ко лбам волосами, безмолвный зал огласился звонким ритмичным стуком каблуков. Это Надя шествовала под прицелом чужих глаз прямиком к Платону. Склонилась над ним, провела кончиком пальца по его лицу, очерчивая прямой нос и пухлые выразительные губы, а потом впилась в них жадно и отчаянно, будто собиралась выпить Платона до дна.

Оркестр молчал. Никто не посмел хмыкнуть, засмеяться или улюлюкнуть. Впрочем, Надю мало интересовало, что подумают люди. Платон принадлежал ей, по крайней мере, сейчас, в эту секунду. Своей игрой он вычеркнул из ее памяти всех прошлых девиц, которых она когда-то видела в его постели. Она знала, что он считал ее всего лишь другом, что влюблен был в Ларионову, а за нее «дрался» с Игорем только из-за давней вражды. Все это она прекрасно понимала разумом, но все же позволила чувствам взять верх.

Лишь прикоснувшись к его губам, она ощутила, как сильно ей этого не хватало. Его вкуса, его запаха, его мужественного тепла. Пусть бы весь мир через мгновение провалился в пропасть, — плевать! Главное — этот поцелуй она пронесла бы с собой сквозь вечность.

Отстранившись, она вздохнула прерывисто и с трудом сфокусировала затуманенный взгляд на Платоне. Его лицо расплывалось, задваивалось, казалось, перед ней сидят сразу двое: пухлый мальчишка в очках и крепкий, до неприличия сексуальный мужчина. И оба глупо улыбаются, как будто выдули по целой бутылке эликсира счастья.