Вершители Эпох (СИ) - Евдокимов Георгий - Страница 78

— Вайесс, без фамилии.

— Место проживания?

— Арденна, — глупый вопрос, учитывая подозрения относительно её. А старикашка ещё, когда говорит, постоянно листает какие-то документы. — До вступления в Волонтёры.

— Мы сверились с базой данных, — очкарик сложил руки на груди, а из-за стёкол не было понятно, куда он смотрит. — Вы не прописаны.

— Так и есть, я в детстве жила в приюте, а потом у приёмных родителей. До восемнадцати.

— Мы нашли ваших приёмных родителей, — один из охранников показал на устройстве семейную фотографию. Вайесс кивнула. — Значится, это они.

— А что с ними?

— Дело в том, что мы их о вас спрашивали, — очкарик нервно теребил дужку, когда делал паузы. — И, по их словам, вы никогда у них не проживали.

— Как?! — такого не могло быть. Чтобы они, да и соврали? С другой стороны, им могли угрожать, или всё подстроить, только зачем? Вайесс глубоко вздохнула и успокоилась, тратить нервы сейчас не было никакого смысла. — Хорошо, допустим.

— Что? Кхм… — у обоих за столом вырвался удивлённый вздох, у старика брови сошлись так, что образовали фигуру, похожую на ромб. — То есть вы заявляете, что вам всё равно? Поймите, на вас падает очень много подозрений, и чем дальше, тем больше фактов против вас.

— Я и говорю, допустим. Что тогда?

— «Допустим»? — старик от негодования выпятил подбородок и посмотрел на Вайесс так, будто только взглядом мог раскрыть все её секреты, но тут же взял себя в руки, поднеся кулак ко рту и громко кашлянув. — Назовите точную дату, если вы, конечно, действительно доброволец, выхода вашего отряда отсюда, а также количество проведённых в Пустоши дней.

— Не помню. Ни того, ни другого, — они оба уставились на неё, будто спрашивая ещё раз, но она только покачала головой.

— Чем докажете, что вы не отступник?

— Знаю лично членов моего отряда, расположение палаток, миссию, на которую нас отправили, что случилось с северным Аванпостом, — отчеканила она, повторяя всё то, что уже говорила раньше.

— Вы должны понять, что этого недостаточно, — процедил очкарик. — Имеют вес только вещественные доказательства, то есть, например, из первых уст. Любое ваше утверждение может быть списано на шпионаж. У нас нет ни времени, ни возможности разбираться во всём досконально.

— Понятно…

— Ваши слова невозможно подтвердить, — старик помахал бланками. — Нечем просто. Вы заявляетесь сюда в чужой форме, из Пустоши, после, как минимум, месяца отсутствия, и утверждаете, что даже не помните, когда был уничтожен отряд из тридцати человек?

— Мы, конечно, всё понимаем, но и вы нас поймите. К примеру, вы в курсе, что ни один человек за всю историю не выживал там больше недели? Вы же пробыли там гораздо дольше, и не заражены, не ранены, не измождены. Если обращаться к разумным, — он сделал сильный упор на это слово, подправив дужку, — объяснениям, то ничего другого не остаётся, как предположить, что вы на неопределённый срок покидали зону риска. Опять же, раз нам не сообщали, то на подконтрольную территорию вы не заходили до сегодняшнего дня, тогда возникает закономерный вопрос: где вы были?

— Ответ очевиден, — Вайесс усмехнулась. Было очень интересно за этим наблюдать, но пока тот говорил, она успела побывать в белом мире, так что можно было рискнуть. — И я не знаю, почему вы до него ещё не додумались.

— Получается, мы не можем вас отпустить. Отступники — враги цивилизации, отбросы общества, и людям нужно показать, что происходит с теми, кто переступает через закон, — вкрадчиво проговорил старик. — Из этого следует, что, к сожалению, отпустить вас обоих мы не имеем права. Даже если ваш «друг» даст те же показания, это не разрешит ни единой проблемы.

— Хорошо. Тогда чего вы от меня хотите?

— Правды. Расскажите нам правду, — старик наконец отложил в сторону бумаги. — Признание в преступлении смягчает наказание, такой закон.

— Правду, да? Как хотите.

— Прошу вас.

— Там, в Пустоши, когда я осталась одна… Я нашла Бога. Саму себя, если быть точнее. Нашла того человека, кем я должна стать, чтобы быть той, кто я есть. Пустошь показала мне путь и научила, как по нему пройти, — Вайесс глубоко вздохнула, и татуировка одобрительно дёрнулась. — Такой ответ вас устроит?

— Вполне, — оба переглянулись и одновременно сделали знак солдатам. Вайесс подхватили под локти и чуть ли не выкинули из палатки.

Откуда-то сзади послышались рассерженные голоса, но она их уже не слушала. Ей было ужасно весело наблюдать, как даёт трещину плоский мир тех идиотов, за которых она шла сражаться, пока её саму прикрепляли к флагу посередине главной улицы. Наручники уже порядком стёрли руки, но она не слишком обращала на это внимания: гораздо интереснее было рассматривать собиравшуюся вокруг толпу, с любопытством тыкающую в неё десятками пальцев. Через пару минут вывели из палатки и Джона, потом прикрепили подальше, метрах в пяти от неё. Странно было наблюдать Бога Пустоши закованным в кандалы. Возможно, это было только её ощущение, но казалось, что пленник здесь отнюдь не он, а все вокруг — от него исходила необычно сильная харизма.

— Ты как? — кивнула Вайесс.

— Спрашивали то же самое, — Джон покрутил затёкшим плечом, насколько этого позволяли оковы. — Ответил то же самое.

— Извини, — Вайесс даже не заметила, как зам оказался рядом. Может, как раз потому что лицо его вряд ли было шире того самого шеста.

— О чём ты?

— Сделал всё что мог, но, к сожалению, могу я мало что, — он присел на корточки, похлопал её по плечу, потом поднялся и пошёл к выходу, нацепив задом наперёд сероватую кепку. — Надеюсь, увидимся. Удачи!

— Угу, — кивнула она, как бы в благодарность.

— У него всё будет хорошо, — улыбнулся Джон. Улыбался он странно, как будто уголки его губ по самым краям были сшиты невидимой ниткой. — Он хороший человек.

— Думаешь, да?

— Знаю.

— Вот как, — Вайесс заметила, как несколько человек отделились тенями от палаток и направились в их сторону. — Значит, проверять не буду.

Их было двое — в темноте не разглядеть, но смотрели они высокомерно, исподлобья и очень враждебно, как на облезлую скалящуюся собаку. Она знала, что рано или поздно произойдёт что-то подобное, не могло не произойти. Первый удар пришёлся по рёбрам, после второго что-то справа хрустнуло. Лицо дёрнулось от вспышки гнева, татуировка заплясала линиями по щеке, заклацала чёрными челюстями, но Вайесс судорожно прикусила язык, и горьковатый привкус крови привёл её в чувство. Белый мир потёк искрами, пока удары сыпались по лицу, рукам, коленям, что-то ломалось и её бросало в конвульсии, но она продолжала смотреть и уговаривать себя не вмешиваться, не делать то, чего делать не следует. Один из ударов по лицу оставил на нём пару кровоточащих трещин, — ботинок по ощущениям был не легче камня, — потом ещё пинок, и двое удалились, оставив за собой узоры синяков и пятен. За дни обучения её лицо приобрело прежние очертания, особенно квадратно-острые скулы и почерневшие от песка волосы. Глубоко посаженные глаза больше не терялись за синяками голода, и теперь эти раны смотрелись на щеке как капля грязи на белом кафеле. Было в этой обновлённой внешности что-то северное, снежное и серебряное, природная чистота и твёрдость стали, и сталь эта пугала смертельным блеском оружия.

— Дай руку, — Джон протянул свою, насколько получилось. — Ты как?

— В порядке, — усмехнулась она, с треском несколько раз выломав кисть из наручника. — Даже не представляю, как ты это так долго терпел…

— Ничего, это вынужденная мера, — Джон взял сломанные пальцы в свои, и в них потекло что-то волнистое и неровное, как море на детском рисунке, как благодарность или прощение. — Сосредоточься и помоги мне.

До самого восхода всё было как во сне, или, может, и правда во сне. Она снова видела чудовищных порождений пустоши, а те стаями жались к её ногам и плакали, пока ядовитые слёзы подземных, бесконечных, как судьба, рек голубоватым блеском прожигали кожу, въедались в ткани, шипя и пенясь. Руки по очереди гладили каждую мохнатую морду, прижимали к губам клокочущие пасти, потом Вайесс что-то говорила и отпускала, наблюдая, как скрипя шаркает по белой пустоте когтистое существо. К ней подходили всё новые и новые: огромные жужжащие насекомые, чёрные тени и шипастые ленты, бесформенные груды железного куста, исковерканные временем животные старых эпох, и каждого она отпускала на свободу, как собственное дитя, смахивая тыльной стороной ладони льющийся из глаз песок, потому что в этом сне она была — Пустошь.