Серебряные фонтаны - Хьюздон Биверли - Страница 122

Руки старушки дрожали. Она сжала их плотнее. — Вернувшись, я заметила, что у Жанетты не пришли в срок крови, но даже и подумать не могла... миледи, она была такой добронравной. К тому же во Франции девушек содержат в такой строгости, что она не встречалась ни с кем из мужчин, кроме своего исповедника, но даже в этом случае я ждала ее поблизости в церкви. Я спала в гардеробной, дверь между нами была открыта — но, конечно, в ту ночь, когда все и произошло, он знал, что меня нет поблизости.

Тетушки объяснили Жанетте, что из-за маленького приданого ей нужно искать мужа в Англии, но она сказала мне: «Я не хочу в мужья англичанина, Тереза», — и засмеялась. Тогда я на мгновение подумала, что она живет в какой-то волшебной сказке, моя Жанетта. Она вполне могла сказать: «Когда-нибудь я выйду замуж за прекрасного принца, Тереза», и засмеяться, поэтому я подумала, что она витает в облаках. И мы поехали в Англию, а чуть позже она встретилась с вашим мужем.

— В парке.

— Да. Она гуляла там с леди, которая была знакома с ним, и их представили друг другу. Жанетта была вежлива, очень вежлива, а в тот день она получила открытку от Жан-Поля, своего кузена, и была такой веселой и счастливой. Сердце вашего мужа было сражено, всю следующую неделю он навещал ее каждый день. Она всегда была вежлива с ним, монахини хорошо ее воспитали. Немного спустя, он поговорил с тетушками Жанетты и попросил ее руки. Едва он ушел, они послали за ней и рассказали, как ей повезло, что она получит мужа благородного происхождения, с титулом, имением, богатством — и он берет ее без приданого, потому что любит. Она прибежала ко мне наверх в панике: «Что мне делать, Тереза? Они требуют, чтобы я сказала «да», но я не могу, не могу!» И я ей сказала: «Конечно, ведь если молодой человек — англичанин, значит, он протестант». Жанетта ужаснулась, потому что не подумала об этом. Она вернулась к тетушкам и сказала, что не может выйти замуж за еретика. Те очень разозлились, но она была истинно верующей и твердо настаивала на своем. Они, наконец уступили, но она так переволновалась, что от радости упала в обморок. Но не только от радости, миледи.

Я подошла к ней и расшнуровала ее корсет, и тут мы все увидели вены на ее груди и пятна на теле. Пятна были даже на ее лице — потемнения наподобие крыльев бабочки. Тогда я не знала, что у некоторых женщин бывают такие признаки. Я замечала их, но думала, что это оттого, что она выходит гулять без зонтика, — плечи Терезы затряслись.

Это было ужасно, миледи, ужасно. Они разозлились и набросились на Жанетту. Она не могла противостоять им и рассказала, кто приходил к ней в комнату. Одна из ее тетушек, мадам маркиза, была его матерью. Она считала, что он не мог совершить дурной поступок. У другой тетушки не было детей, и она обожала своего племянника. Поэтому они сказали ей, моей Жанетте, что во всем виновата только она. Они сказали ей, что она соблазнила и развратила его, они говорили с ней словно с уличной девкой. До сих пор она не знала, что совершила грех, но теперь узнала, а когда она поняла, что носит ребенка... ее лицо...

— Но она же должна была догадаться, потому что у нее не пришли крови.

Тереза покачала головой.

— Нет, миледи, монахини выучили ее превосходнейшим манерам, выучили прекрасно вышивать — но это все, чему они ее выучили. Она считала, моя Жанетта, что детей приносят ангелы на крыльях и кладут по ночам рядом с матерями, — она вздохнула. — Вы — женщина из народа, миледи, как и я. На ферме мы узнаем, откуда берутся детеныши. Но молодым леди никогда не объясняют таких вещей. Она даже не заметила изменений на своем теле. Монахини выучили ее, что быть обнаженной — грех, и она даже ванну принимала в ночной сорочке, как они ей велели. Даже передо мной, своей кормилицей, она никогда не показывалась раздетой, никогда.

Если бы она была не такой стыдливой, мы узнали бы, сколько времени прошло с тех пор, как к ней приходил кузен, но она от смущения отвечала невнятно. Мы все подумали, что это случилось в последнюю ночь моего отсутствия, а не в первую. А Жанетта понимала в этом не больше, чем ребенок, которого она носила. Она поняла только то, что совершила грех, тяжкий грех, и попросила позволить ей вернуться в монастырь для покаяния, чтобы надеть там власяницу и жить, умерщвляя плоть. Но мадам маркиза завизжала как торговка рыбой: «Муж тебе нужен, а не монастырь!» Я увидела, что в глазах Жанетты вспыхнула надежда, но мадам графиня добавила: «Этот муж придет за ответом завтра», — и надежда погасла.

Я больше не могла сдерживать язык. Я сказала мадам маркизе: «Миледи, разве он зачал этого ребенка?» Она в ярости набросилась на меня: «Она сама во всем виновата!

Она, ввела его во грех, пусть теперь и расплачивается! Затем она сказала, что выгонит меня, если я скажу еще хоть слово, и я замолчала. Но я слушала, миледи. Они были умнее ее, они нашли путь к нежному сердцу Жанетты. Мадам маркиза сказала ей, что если Жан-Поль женится на ней, то будет обречен, провести жизнь в нищете. У нее не было приданого, а земли, которые наследовал он, были заложены. Если бы он женился на кузине, то потерял бы на них права. Как она могла требовать с него такую жертву, если грех был на ней? Они не сказали ей, что уже идут переговоры о его помолвке, они говорили только о том, что ее долг — предоставить ему свободу. «Если ты действительно любишь Жан-Поля, — говорили они, — ты должна ради него пожертвовать собой и выйти замуж за этого англичанина. Только так ты можешь искупить свой грех». И она согласилась на это.

— Это было дурно.

— Да, миледи, очень дурно. Но я не считала, что грех лежит на моей Жанетте.

— Но ее кузен — он не воспитывался у монахинь, — все еще не понимала я. — Разве он не подумал о том, что может случиться?

— Разве молодые мужчины вообще думают, миледи? — старые глаза Терезы зорко посмотрели на меня. — Они берут, что им хочется, надеясь, что расплачиваться придется не им. Вы это знаете, вы ведь тоже расплачивались.

— Но у нее все было не так, — прошептала я. — Она была его кузиной, и он любил ее. Он говорил Фрэнку, что она была единственной женщиной, которую он любил — и говорил это уже после ее смерти.

— Легко любить мертвых, — голос Терезы стал жестким. — Они ничего не требуют. Но живые требуют жертв, а к этой жертве мосье маркиз был не готов.

— Но ведь он даже не знал... — заступилась я за него.

— Миледи, — прервала она меня. — Я, так любила свою Жанетту — неужели вы думаете, что я не решилась рассказать ему обо всем? Естественно, я послала ему письмо.

— Возможно, оно затерялось в пути.

— Фрэнсис тоже говорил мне это. Он всегда считал, как и моя Жанетта, что его отец ничего не знал, пока не стало слишком поздно. Даже когда я рассказала ему об этом письме, в его последний приезд в Париж — Фрэнсис, все таки пытался защитить его, своего «дядю» Жан-Поля, — в ее голосе прозвучало презрение. — Но мои слова посеяли в нем сомнения, и он пошел к человеку, который его зачал, и потребовал объяснений. А мосье маркиз сделал глупость и повел себя как испорченный ребенок, взваливая вину на других, чтобы выгородить себя. Миледи, оказалось, он получил не одно, а целых два сообщения. Второе было от его матери, она рассказала ему, что случилось, и потребовала держаться подальше от Жанетты, пока не состоится ее свадьба. Так он и сделал.

Когда Фрэнсис узнал это, он очень разозлился. И я тоже, после того, как он вернулся ко мне и рассказал об этом. Моя бедная Жанетта сделала это из любви к своему кузену, а что сделал он! Я только поблагодарила судьбу, что она ничего не узнала о его предательстве. Это разбило бы ее сердце.

Я вспомнила, о чем Фрэнк говорил мне у статуи, и только теперь поняла, что он говорил не о матери, как мне подумалось, а об отце. «Те, перед кем ты преклонялся», — а он преклонялся перед своим дядей Жан-Полем. Мой бедный Фрэнк.

— Мадам, если вы скрывали правду так долго, не добрее ли было скрывать ее и дальше? — тихо спросила я.