Конец света отменяется! (СИ) - Курдюмова Галина Николаевна - Страница 70

— Это Грушка, гулящая девка, пущай посидит в яме!

— Уж не хворь ли у тебя с глазами приключилась? Меня видишь?

Без суда и следствия, не обращая внимания на мои крики: «Я буду жаловаться вашему начальству! Я буду жаловаться князю! Я буду жаловаться на князя!», меня спустили на верёвке в глубокую яму и надвинули сверху решетку. А куда Кощея дели, вообще не видела.

Провалили мы миссию. Скоро обнаружится, что настоящие Груша и Лазарь гуляют на свободе, и ни слухом, ни духом не знают о сегодняшних событиях в «Старом сапожнике».

Сколько, интересно, дают за самозванство? А вдруг сочтут нас колдунами. Тут хоть не практикуется сожжение на костре всех, кто не такой, как положено? Или, причастность к ведьмовскому народу здесь проверяют погружением подозреваемых в воду: не утопла — ведьма, утопла — значит невинная была. Я ещё немного порылась в мозгах, выуживая сведения об отношении в разные исторические времена к необъяснимым явлениям. Ой, кажется, нужно сматывать удочки, пока трамваи ходят.

Я внимательно осмотрела свою «камеру предварительного заключения», не нашла никаких возможностей для побега, улеглась головой на сумку, её пытались конфисковать, но когда я закричала, что там «предметы женской гигиены», оставили, и, размышляя, как там Кощей, незаметно для себя уснула.

* * *

— Малинка! Малинка, чтоб тебя днём и ночью, и только я! Малинка!

Во сне я превратилась в сорокадевятикилограммовую сочную ягоду малину, которую кто-то пытался съесть.

— Малинка! Сонь тьмутараканская! Просыпайся!

Меня больно щелкнул по носу камешек, и я испуганно подскочила. Кто? Что? Бежать? Куда?

Тьфу ты, чего только не покажется спросонья, бежать-то некуда, и я собралась досмотреть свой странный сон.

— Малинка!

Наконец-то до меня дошло, что громкий шепот (сочетание слов какое-то несочетаемое) доносится сверху. Я подняла глаза. Тяжелая решетка была сдвинута в сторону, и в яму заглядывало румяное лицо добра молодца, называвшего меня намедни Малинкой и своей невестой.

Кажется, дела начинают сдвигаться с мёртвой точки! Если этот древнерусский богатырь считает себя моим женихом, он просто обязан спасти свою суженую от тягот заключения.

Как же его там называли? Вернидуб, вот! Точно!

— Я здесь!

— Верёвку лови!

Я живо набросила на плечо сумку, подхватила верёвку и, упираясь ногами в стену, подтягиваемая женишком, выбралась на поверхность.

Здоровый, как медведь, Вернидуб, подхватил меня, облапывая ручищами, где только можно (и где нельзя — тоже), и, я только рот открыла «спасибо» сказать, закрыл мне его поцелуем.

— М-м-м, — попыталась я совершенно безрезультатно вырваться, — м-м-м!

А совсем даже неплохо они целуются в своём Китеже!

Когда он отпустил мои губы, минут через пять, я даже не нашлась, что сказать, а он отстранился, оглядел меня страстным взглядом.

— Да ты ещё краше стала, Малинка! А целуешься… Стой, а кто это тебя так научил? Когда успела? — взгляд его потемнел.

— Что ты, Дубушка! Это оттого, что ты меня из тюрьмы вызволил, чувства во мне проснулись особые, само собой так получилося, — я стеснительно опустила глаза.

— На пользу тебе яма пошла, милая моя. И называешь меня как ласково, раньше только Дубинушкой кликала.

И Вернидуб снова собрался целоваться.

— Стой, Дубушка! Нам отсюда убираться побыстрее надо, пока стража не подоспела.

— Да стражники Стоян и Ломонос беспробудным сном уже спят.

Неужели он из-за меня двоих людей замочил?!

— Знаешь, сколько я медовухи им приволок? — ухмыльнулся «жених» и полез мне под сарафан.

Да, что-то строгим нравом в Китеже девицы последнее время не отличаются.

— Дубушка! Давай уходить, не они, так другие явятся.

— Точно. Помешают любиться нам с тобой. А я такого не люблю. Так пошли, вот только до травушки-муравушки доберёмся, и…

— Слушай, Дубушка! Только нам нужно сначала того парня, которого стражники вместе со мной забрали, освободить.

— Что-о?! Лазаря?! Так это ты с ним целоваться училась?! Говорил мне Светунец…

— Да не Лазарь он. Честное слово! Это брат мой, как говорится, единоутробный.

— Не было у тебя брата отродясь!

— Так я тоже о нём только вчера узнала.

— Да откуда ж он взялся? И почему на Лазаря так схож?

— Ах, Дубушка, там такая запутанная история и длинная. Я тебе всё-всё расскажу. Только не сейчас. Брата моего спасти надобно и из города вывести, как только Китеж из озера вынырнет.

— Не могу поверить, — схватился за ворот рубахи Вернидуб. — Больно он на Лазаря похож.

— Успокойся, милый. А ты к Лазарю домой сходи, да и проверь. Настоящий спит, небось седьмой сон видит.

— Пойду, Малинка. Не обидься, но проверить должен, слишком дивно всё.

Вернидуб отвёл меня в какое-то укромное место между постройками и велел ждать, никуда не высовываться.

К счастью, вернулся он довольно быстро и, лукаво улыбаясь, подошел ко мне.

— Ну, что? — я вдруг испугалась, вдруг он настоящего не нашел, мало ли.

— Есть, — кивнул богатырь. — Не совсем дома и не совсем спит, но есть Лазарь. Теперь верю, что в яме твой брат, и вытащить его помогу. Только прежде поцелуй с тебя.

— Не время…

— Один. А то не пойду брата твоего выручать.

Шантажист. Приходится соглашаться.

Ещё минут через десять, когда мы закончили целоваться, я уже почти забыла, куда нам ещё нужно сходить. Ах, да, спасти Кощея!

Вернидуб взял меня за руку и повёл мимо построек к яме, в которую бросили Бессмертного.

— Эй, братик, ты тут?

— Да тут он, точно, я сам видел. Вас как забрала стража, я всё время наблюдал, думал, как свою милку освободить.

— Спасибо, Дубушка… А что ж он не отвечает?

— Может, дрыхнет, как ты. Я и тебя добудился еле-еле, это у вас что, семейное? А, может, и не пришел ещё в себя. Приложили-то его крепко.

— Ой, он хоть живой?

— Добра молодца одним ударом не сгубить. Да и, скорей всего, перепил он давеча. Полежит-полежит и оклемается.

— А как же мы его вытащим?

— В яму придётся тебе лезть, сладкая моя, — цокнул языком Вернидуб. — Меня-то ты не удержишь. Спустишься, брата вот этим напои, ему и полегчает, — вытащил из-за пояса кварту и протянул мне.

Ручки мои, ножки мои, люли мои. У меня всё тело уже саднит от этих ям. Но, хочешь — не хочешь, а пришлось спускаться.

Кощей не двигался, я даже перепугалась сразу, но дышал. А когда я влила ему в горло целительный бальзам местного разлива, закашлялся и заругался последними словами, правда, может, и не последними, может, у него ещё найдутся. Зато, узнав меня, смутился и даже попросил извинения.

— Ладно, Костик, извинения потом, с процентами. А сейчас выбираться надо, скоро светать будет.

— Угу, — кивнул Кощей.

— Ты подняться сам можешь? Давай, я тебя верёвкой обвяжу, и лезай наверх.

— А верёвка крепко привязана? — подёргал Бессмертный за её конец.

Сверху заворчали.

— Её парень один держит, м-м-м… мой друг.

— Ах, так ты, Неневеста, уже друзьями обзавестись успела, пока я здесь, без чувств…

— А ты думал, я тебя сама отсюда вытащу? Да если б не он…

— Всё-всё-всё. Не обижайся. Как друга-то зовут?

— Вернидуб.

— Крутое имя. Статура соответствует?

— Соответствует, — подтолкнула я его под заднее место коленкой. — Лезь давай.

Кощей взялся за верёвку.

— Да, я тебя братом представила, не проболтайся, а меня он Малинкой считает.

— Ух ты, как вкусно! Ягодкой?

— Имя такое! — и я врезала ему кулаком под рёбра.

— У-у-у! — взвыл Бессмертный. — Там болит!

Я врезала с другой стороны.

— И там тоже!

— Лезь уже!

Кощей галантно поклонился, указывая на верёвку:

— Ты — первая!

Фигушки. Если я вылезу, Дубушка сразу целоваться начнёт, а тут Бессмертный. Представляю: картина Репина «Приплыли». Хотя, собственно, чего я должна стесняться? Я ведь ему — никто, не невеста. Я вздохнула, но упрямо повторила: