Мертвая зона
(Повести) - Чехов Анатолий Викторович - Страница 108

Ковешников тут же узнал обоих, но решил ничего пока не говорить Лаллыкхану и Амангельды.

Гости из прикордонья, прибывшие с лейтенантом Сергеевым, спустились к воде освежиться. К ним присоединился молодой солдат в панаме и рубахе защитного цвета — водитель машины.

— Слушай, Ёшка, скажи, дорогой, сплю я или не сплю? — вполголоса проговорил Амангельды. — Знаешь, кто приехал к нам с твоим другом Аширом?

— Догадываюсь, — ответил Ковешников. — Мне ли его не знать, когда до сих пор, как вспомню, что было в ауле Карагач, затылок болит… А ты, Лаллыкхан, что нам скажешь?

— Сам не видишь? — ответил Лаллыкхан. — Верный пес Алибека Баба-Бегенч! Если бы не с лейтенантом приехал, я бы сейчас его к стенке поставил!

— Это ты верно говоришь, — подтвердил Ковешников. — Ну и что мы теперь будем делать? Что докладывать генералу? Алибек Тангры-Берды завтра приезжает в Ашхабад. Сегодня у нас в ауле Чули Баба-Бегенч. Две ветки от одного корня. Какой вывод мы должны делать?

— Баба-Бегенч тоже откажется, — заметил Амангельды. — Скажет: «Никакой я не Баба-Бегенч, а мистер Смит…»

— Откажется или не откажется — неважно: мы то их знаем! Главное — приехали в наши края в одно время, хоть и с разных сторон. А это неспроста!

Ашир и Баба-Бегенч освежились в арыке, в сопровождении лейтенанта Сергеева поднялись по откосу и вскоре вышли из зеленых зарослей. Амангельды и Лаллыкхан отправились встречать гостей. Ковешников, решив до времени не показываться и понаблюдать, отступил в тень деревьев.

Четверо аксакалов с невозмутимыми лицами приветствовали друг друга, негромко задавая взаимные, предусмотренные ритуалом вопросы.

Невысокого роста, тщедушный Ашир, с черными от угля руками и темным от беспощадного солнца и дыма лицом, явно превозмогая боль в пояснице, держался робко и старался отступить за спину своего спутника. Зато Баба-Бегенч, казалось, ничему не удивился и вел себя так, будто пришел в гости если не к друзьям, то к хорошим знакомым.

К наблюдавшему всю эту картину из зарослей туранги Ковешникову подошел Сергеев, намереваясь доложить о прибытии. Яков Григорьевич жестом остановил его.

— Ну вот и собрали «совет старейшин», а дальше что? — вполголоса сказал он. — Более нелепую компанию и не придумаешь… Тот, высокий, которого ты привез, — в прошлом соучастник Алибека Тангры-Берды — Сэмюэля Брауна! Случайно ли такое совпадение?

— Не думаю… — отозвался лейтенант. — А маленький и худой?

— Наш друг и союзник из прикордонного города — угольщик Ашир. Трудно объяснить, почему они оказались в одной компании. Понаблюдай со стороны, как поведут себя наши гости, когда увидят меня…

— Есть.

Сергеев вернулся к приехавшим, Ковешников остался в тени ив и осокорей.

Сдержанно поздоровавшись с Амангельды и Лаллыкханом, Ашир и Баба-Бегенч сотворили краткую молитву, проведя ладонями по лицу, оглаживая бороды, вверяя свою судьбу аллаху.

Наступила пауза. Ковешников видел: Амангельды не знает, то ли приглашать гостей к столу, то ли бежать звонить на погранпост, чтобы приехали и забрали бывшего калтамана Баба-Бегенча. Он с нетерпением посматривал на свою лесополосу: скоро ли оттуда выйдет Ковешников и выручит его?

Выждав, когда молитвенный ритуал завершился, Яков Григорьевич вышел из зарослей.

— Ай би-и-и-и!.. Кара-Куш!.. — с удивлением протянул Баба-Бегенч. — А я думаю, с кем это молодой военный начальник в туранге разговаривает?

Приложив руку к груди, Баба-Бегенч почтительно склонил голову, с достоинством произнес:

— Салям алейкум, кары-капитан! Да будет мир тебе и твоей семье!

— Коп-коп салям! — ответил Ковешников.

— Ай, Баба-Бегенч! Давно ты у нас не был! — не выдержал Лаллыкхан. — Какой тебе кары-капитан? Яков Григорьевич давно уже кары-майор!

— Прости, Кара-Куш, — поняв свою оплошность, сказал Баба-Бегенч. — Ни я, ни вот Ашир этого не знали! И сейчас глазам своим не верю: где Гаудан, а где аул Чули? Как ты здесь оказался, джан, кары-майор?

— А ты вроде и не рад меня видеть? — усмехнулся Ковешников.

— Очень рад! Вот и Ашир тоже рад!

Видно было, что появление Ковешникова у Амангельды немало озадачило гостей.

Баба-Бегенч незаметно подтолкнул своего спутника, явно намереваясь переключить на него внимание присутствующих.

— Ну что молчишь, яш-улы? — спросил Ковешников, обращаясь к Аширу. — С тобой мы тоже лет двадцать не видались. Вон уж совсем белый стал, только руки от угля черные. Да и у меня голова уже босая. Расскажи, как живешь, с чего это к нам в гости надумал?

— Все скажу, начальник, только не торопи. Шел к вам, молился аллаху: «О великий аллах, пошли нам хоть одного знакомого человека!» Аллах услышал мою молитву: послал господина Ковешникова!

— Ай, Ашир, Ашир! Раньше ты меня господином не называл, — заметил Яков Григорьевич. — Давай и сейчас по-простому! У нас господ нет.

В лице Ашира можно было прочитать и тревогу и радость. Он надеялся, что такое рискованное предприятие, в какое он попал не по своей воле, закончится благополучно, раз уж встретился им на пути старый знакомый — кары-майор.

Скажи, дорогой, — спросил он искренне, — какой добрый человек дал тебе совет сюда приехать? Почему теперь военную форму не носишь? Наверное, и солдат у тебя нет?

— А у меня военная форма под пиджаком, намертво к коже пришита, до конца жизни не сниму, — ответил Ковешников. — Ладно, Ашир, скажу по-простому. В гостях мы с Лаллыкханом у Амангельды, пошли на охоту, подстрелили архара, а тут как раз вы приехали… Надо, пожалуй, чивиш, плов, шашлык попробовать. А? Как скажешь, Амангельды-ага? А ты, Лаллыкхан, что скажешь насчет плова и шашлыка?

— Правильно, правильно, — закивали головами оба старика.

— Скажи, дорогой, как получилось: ждали Махмуда-Кули с Аширом, а пришел Баба-Бегенч? — спросил Лаллыкхан.

Баба-Бегенч нисколько не смутился, словно ждал такого вопроса:

— Ай, наверное, переводчик молодому военному начальнику не так сказал. Спрашивал я, жив ли и где сейчас Махмуд-Кули? А он подумал, наверное, что я и есть Махмуд-Кули.

— Ну вот теперь понятно, — сказал Ковешников.

— Слушай, кары-майор, — осторожно спросил Баба-Бегенч, — а ты правда военную форму под пиджаком носишь?

— Что ты, Баба-Бегенч! — рассмеялся Ковешников. — Какой я военный? Пенсионер, гражданский человек! Живу в Ашхабаде, виноград выращиваю, туристов по городу вожу, рыбу ловлю, на охоту езжу…

— Не-е-е-ет, Кара-Куш! Тебя мы хорошо знаем! — сразу посерьезнел Баба-Бегенч. — Хоть ты и пришел в гражданской кепке, зеленая фуражка и военный китель у тебя, наверное, в хурджуне лежат. Скажи, Ашир, правильно я говорю?

Ашир энергично закивал.

— Ну если тебе так нравится, пусть будет в хурджуне, — согласился Ковешников. — А как поживают твои друзья — Имам-Ишан и Хейдар?

— Нет Имам-Ишана… Чья-то пуля догнала на гулили[23]. Говорил ему: «Зачем ходишь? Прятаться не умеешь, а ходишь!» Хейдар у вас остался…

Амангельды, увидев, что нелегкий разговор вот-вот зайдет в тупик, вспомнил о своих обязанностях хозяина дома, что-то коротко сказал одному из взрослых сыновей и пригласил всех к журчавшему полноводному арыку, над которым для особо почетных гостей уже поставили широкий помост.

Женщины постелили кошму, на кошму — ковер, а посредине ковра — чистую белую салфетку.

На салфетке появилось в казане жаркое из молодого козленка — тот самый чивиш — изысканное кушанье, которое готовится в торжественных случаях. Рядом с казаном — горка чуреков на деревянном блюде, миски с овощами, виноградом и фруктами, пиалы и фарфоровые чайники с геок-чаем, поднос с карамельками и мелко наколотыми кусочками сахара-рафинада, крепкими, как гранит.

По приглашению хозяина дома все сбросили чарыки и в носках стали подниматься на помост, располагаясь по кругу, привычно поджимая под себя ноги.

Ковешников и Сергеев задержались поодаль, у арыка, будто намереваясь вымыть руки. На самом же деле вполголоса обменялись впечатлениями: