Королева пламени - Райан Энтони - Страница 41

— Насколько же? — придвинувшись ко мне и мягко дохнув в ухо, спросила она.

Я покачал головой и вернулся к свитку. Она рассмеялась, отошла.

— Вы и вправду совсем не питаете интереса к женщинам?

— Мой интерес к женщинам сильно зависит от них самих, — продолжая рассматривать свиток, заметил я.

Я увидел новые сцены охоты, ритуальные обряды, богов, диковинных существ.

— Я могу помочь, — предложила она. — Я хотела бы, честное слово.

— Почему? — обернувшись, спросил я и посмотрел ей в глаза.

Похоже, она не кривила душой.

— У нас впереди долгое путешествие. И, что бы вы ни думали о моих мотивах, успешность вашей миссии — в моих интересах.

Я посмотрел на очередной рисунок: нагие любовники кувыркаются перед огромной обезьяноподобной тварью, раскрывшей пасть и выдыхающей пламя. Надпись под рисунком гласила: «Фрагмент кетианской керамики, доимперский период».

— Когда в точности воларцы оставили своих богов? — спросил я.

— Задолго до моего рождения и до рождения моей матери. Но она всегда любила изучать историю и очень хотела, чтобы мы знали прошлое нашей величайшей империи.

Мы вышли на палубу, уселись на баке, Форнелла говорила, а я записывал. Капитан заворчал, но ничего нам не сказал, команда нас игнорировала, только пара человек злобно поглядывали на Форнеллу.

— Теперь империя говорит на одном языке, а эдиктам Совета внемлют жители и больших городов, и последнего захолустья. Но так было не всегда.

— Я знаю, что вашу империю создали войной, — сказал я. — А вернее, не одной войной, а многими, продолжавшимися три века.

— Именно так, — согласилась Форнелла. — Но, хотя эпоха объединения оставила нам империю, настоящее единство еще долго не давалось нам. По стране ходило слишком много различных монет разных достоинств. Было слишком много народов, говорящих на разных языках. И непомерное количество богов. Моя мать часто повторяла, что за деньги люди могут драться и убивать, но умирать они согласны только за бога. Чтобы выжила империя, нужно было воспитать преданность ей, прежде направленную на богов. И потому войны начались снова. Некоторые называют их «Войнами притеснений», но имперские историки обозначают весь период термином «Великое очищение» — шестьдесят лет крови и мук. Опустошались целые провинции, бросились наутек целые народы — иные в северные горы, иные за море, чтобы основать новые государства, свободные от притеснений. Мы потеряли многое — но именно тогда мы выковали настоящую империю, именно тогда мы превратились в нацию рабовладельцев. Конечно, рабы у нас были всегда, в особенности в старой Воларии, но тогда их появилось множество: завоеванных за отказ расстаться со старыми богами, забитых, запуганных, живущих невежественной рабской жизнью, чтобы спустя несколько поколений подчистую забыть о прежней. Чтобы справиться с таким количеством рабов, требовалась совершенная организация — и колоссальная жестокость. Я часто думала о том, что именно эти свойства Союзник нашел в нас привлекательными. В конце концов, нас выбрали неспроста.

— Вы знаете, когда он впервые явил себя?

— Я не знаю, мужчина ли Союзник и вполне ли он человек. Мама рассказала мне о временах четыре столетия назад, когда империя была в особенности сильна своим единством. Мы постоянно воевали с альпиранцами, а тогда войны стали масштабнее, в битвах сражалось больше солдат, кампании затягивались на годы. Победа упорно не давалась нам. В конце концов альпиранцам надоело, они сами пошли в поход на нас и за несколько месяцев захватили южные провинции. Кризис имеет свойство открывать нужные таланты, и тогда возвысился молодой генерал из южного города Миртеска. Он предложил несложные, но радикальные перемены и буквально перевернул наш мир. Если наши рабы могут строить города и возделывать поля, отчего бы им и не повоевать за нас? И вот, пользуясь его прозрением, мы создали варитаев и куритаев. Гениальная тактика, безжалостный расход солдат-рабов — и наш генерал заслужил бессмертную славу тем, что отогнал альпиранцев. Его славили во всех концах империи, в его честь воздвигали статуи, величайшие ученые и поэты слагали оды, чтобы запечатлеть его удивительную жизнь.

Форнелла умолкла и лукаво улыбнулась, но в глазах появились тоска и боль, каких я раньше у нее не видел.

— А его жизнь и вправду оказалась удивительной. Наш молодой генерал и остался молодым. Его офицеры старели и чахли, а он не менялся.

— Он был первым, — заметил я.

— Именно так. Первым воларцем, благословленным Союзником. Первым, к кому, полагаю, Союзник послал совращения ради своего слугу. Но генеральские дары не ограничивались умением подчинить себе раба так, чтобы он дрался и умирал по команде господина. Генерал получил и ценнейший, самый главный для человека дар. Именно от генерала — само собой, по разрешению Союзника — Совет узнал о тайне вечной жизни. Со временем весь Совет подчинился Союзнику. Генерал сделался глашатаем Союзника на Совете, сначала он вел себя мягко, увещевал, а не приказывал, направлял, намекал на великую роль, предназначенную империи. С годами поведение генерала становилось все безумнее. Моя мать однажды встретила его на званом ужине в его честь. Как вы понимаете, моя семья очень богата и занимала места в Совете с первых дней его существования. Я спросила мать о генерале, и та, смеясь, ответила, что он совершенно полоумный. Но его дочь, по слухам, гораздо хуже.

— Дочь? — удивленно спросил я.

Форнелла плотней закуталась в шерстяную шаль, зябко поежилась.

— Да, его дочь. Я однажды встретила ее. Поверьте, одного раза более чем достаточно.

— Генерал с дочерью подобны вам? Они еще живы?

— Проходили века, генеральское безумие росло, жажда победы над альпиранцами превратилась в манию и привела к ужасному поражению. К тому времени Совет состоял лишь из тех, кто получил благословение Союзника. Он через своих слуг сообщил, что славной карьере генерала требуется срочное завершение. И тогда главный убийца Совета обеспечил желаемое. А если королева говорит правду, этот убийца скончался вместе с королем Мальцием.

— Так что, дочь генерала убила своего отца?

— Милорд, она убила несметное количество людей по всему миру. Если нам повезло, она навсегда покинула его. Но в последнее время везение становится все более редким товаром.

— Ваша мать еще жива? Она тоже приняла благословение Союзника? — спросил я.

Форнелла покачала головой, заглянула мне в глаза, тепло улыбнулась.

— Нет. Она состарилась и умерла, хотя я умоляла ее присоединиться ко мне в новой эре бесконечной жизни. Моя мать одна знала истинную природу наших отношений с Союзником, хотя никто не хотел ее слушать. Моя мать знала, что именно притянуло Союзника.

— И что же?

— Власть. Потому первыми из Совета были избраны не самые богатые, но самые влиятельные и сильные. Раздача благословений не произошла быстро, дар получал один человек в несколько десятков лет, и потому выбор казался случайным капризом существа, для нас почти неотличимого от бога. Но моя мать прожила долго и увидела, что к чему. Каждое благословение увеличивало власть Союзника над нами, каждый дар все более превращал нас в слуг. В последний раз, когда меня допустили к ней, я услышала от мамы лишь одно слово — а затем мне запретили появляться в ее доме. Маме тогда было девяносто, она казалась кучкой обернутых сухой кожей костей на огромной кровати. Но ее разум оставался по-прежнему острым, а глаза — проницательными и живыми. Говорила она чуть слышным шепотом, но я отчетливо различила то слово и тогда посчитала его прощальным ругательством озлобившейся, разобиженной старухи.

Форнелла замолчала, посмотрела на юг, где у горизонта виднелась полоса тяжелых туч. Нам предстояла беспокойная ночь. Хотя какой тут покой, бок о бок с Форнеллой?

Ветер трепал ее волосы, и я заметил в них больше седины.

— Всего одно слово, — повторила Форнелла. — Рабыня.

Как я и ожидал, спокойно поспать не удалось. К ночи море разволновалось, дождь хлестал мутное стекло иллюминатора, ветер выл в сотнях корабельных щелей. Форнелла лежала на спине, дышала медленно и размеренно. Я примостился на боку, лицом к стене. Я снял обувь, но помимо того был полностью одет. Форнелла же сбросила одежду без малейшей тени смущения и скользнула в постель рядом со мной. Мы почти час пролежали молча, лишенные отдыха бурей и нашей странной ситуацией.