Опасное задание. Конец атамана
(Повести) - Танхимович Залман Михайлович - Страница 71

Туда, на дачку, и держал путь бородатый казак Быков, нахлестывая нагайкой коня. Хотя день все еще пылал белым огнем, солнце уже скатилось к краю неба и било в глаза. На половине дороги каурый жеребчик начал сдавать. Пришлось пересесть на коня Стрижнева.

К даче, покрашенной от крыши до фундамента в светло-зеленую краску, Быков приблизился нерешительно. Весь пыл у него будто ветром сдуло. Он не раз испытывал на себе крутой характер поручика Исаева — этой рыжей скотины со скошенным подбородком и утопленными внутрь рта зубами. Захотелось повернуть назад, но было уже поздно.

На веранду неожиданно вышла долговязая старуха в ярком халате с множеством бумажных папильоток в волосах.

— Ты, голубчик, к Леонтию Андреевичу?

«Фу ты, ведьма, — опешил Быков. — Пыжистая какая! Неужто на ленты денег нету? Гумажки понацепляла».

— Так точно, — гаркнул он, — к их благородию господину поручику.

— Но почему, голубчик, так рано? Леонтий Андреевич хотел до завтрашнего утра побыть у нас.

— Там, мамаша, кыргыз, — начал было объяснять Быков.

Старуха обиделась на такую фамильярность и не стала слушать.

— Сейчас позову, дорогой сыночек, — скривила она жеманно губы и ушла в дом.

Быков мелко перекрестился. «Пронеси, господи Иисусе».

Через полчаса на веранде в белоснежной, как сахар, рубахе, в брюках и одетых на босу ногу шлепанцах появился Исаев.

— А, Быков, что стряслось? Зачем пожаловал? — спросил он, недовольно позевывая. Позади офицера — миловидная вдовушка.

— Кыргыз, ваше благородие, явился на пристань муку грузить.

— Киргиз?

— Так точно.

— Ну и ты решил, что я должен ехать помочь ему в погрузке?

За спиной у офицера взрыв смеха.

— Ох, Леня, ты неисправим.

— Он так бестолково докладывает, — на лице Исаева очень тонкая и очень снисходительная улыбка.

— Ох, не могу, Леня!

— Под кыргызом дончак их благородия поручика Ильиных.

— Ильиных?

— Так точно, ево.

— Ну?

— Может, кыргыз украл дончака?

— Может. Но об этом надо было киргиза, а не меня спрашивать. Надеюсь, ты спросил?

— Никак нет. Старшой по наряду Стрижнев не велел задерживать.

— И киргиз скрылся?

— На пристань, ваше благородие.

— Об этом и явился мне сообщить?

— Об ентом.

Офицер постучал костяшками пальцев по перилам веранды.

— Правильно сделал, молодец, — усмешка на его лице еще значительнее и тоньше, в глазах загорелись злобные огоньки и бросили багровые пятна на дряблые щеки.

— Рад стараться, ваше благородие.

— Ну, а если есаула уже нет в живых?

— Все могет быть.

— Машенька, принеси сюда китель и сапоги, — улыбнулся Исаев Шаповаловой и повернулся опять к Быкову. — Тащи воды, живо! Ведро там вон, у колодца. Польешь.

Быков побежал к срубу. «Ишь, вроде ниче встренул, добрый! Зубы скалит, ублажила, знать, Машка», — ухмыльнулся он довольно в бороду.

Офицер умылся, вытерся мохнатым полотенцем.

— Кто, говоришь, упустил киргиза?

У Быкова радостно екнуло сердце.

— Митька Стрижнев. Две лычки еще носит.

— А ты, скотина, что смотрел?

В воздухе просвистел кулак. Быков отшатнулся. Но Исаев умел бить коротко, с оттяжкой. Во рту у Быкова соленая каша. Кажется, что все зубы переместились на язык, ни одного в своем гнезде не осталось.

Офицер пошел одеваться. Быков залез в рот рукой, пошатал зубы. «Вроде бы один всего… Нет… два. Передние оба, язва… будешь теперь шепелявить».

Лютая ярость к Исаеву хлестнула в самое сердце, перехватила на миг дыхание.

— Ну, ладно, обожди, гад!..

И опять полчаса томительного ожидания. По веранде, гремя посудой, носилась старуха, и халат на ней пылал. Она роняла то вилку, то ножик. Торопилась.

Наконец Исаев пружинящей походкой спустился о крыльца.

— Я, возможно, завтра приеду, Машенька, — и вдруг удивленно округлил глаза: — Какую это клячу ты привел? Где мой Лотос?

— Несподручно было кидаться за ним. Думал кыргыза успеть прихватить.

— Несподручно!

Снова короткий тычок в подбородок.

— Ленечка, фу! — донесся с веранды протестующий голосок.

— Извини, Машенька, но этот кретин не Лотоса привел. На каком-то одре мне теперь придется трястись пятнадцать верст, — офицер лихо, не касаясь стремени, вскочил в седло и наметом вынесся со двора. Быков за ним! Тупая боль в челюсти у него все еще не прошла. От обиды он едва не плакал и клял на чем свет стоит Стрижнева и того узкоглазого кыргыза на поручиковом иноходце. Перед глазами так и маячило худое горбоносое лицо с крутым изломом бровей. И вдруг будто лопнула в голове какая-то жилка, и от этого кинуло в жар.

«Он ведь это, тот самый… кыргыз-то!.. Он тогда гранату в моторку кинул. Как раньше-то не признал!»

Огрев каурого наотмашь плетью, Быков поравнялся с офицером. Он забыл про обиду, про боль. Помнил только закадычного дружка Прокопа Тулупова, порешенного этим дьяволом возле колодца на Джамбае.

— Ваше благородие, признал! Вначале быдто застило, а теперь признал. Тот самый это кыргыз, который гранату метнул в моторку, Тулупова порешил…

— Ерунду несешь, — растерялся Исаев.

— Истинный господь, тот это кыргыз!

Поручик пригнулся к луке и всадил в бока коню шпоры. Темнело. От накаленной за день степи несло неистребимыми ничем, даже морозами, горьковатыми запахами полыни.

На пристани

Избасар сидел на пристани в небольшой конторке, сколоченной из неоструганных досок. У пирсов, уходивших далеко в бухту, на легкой зыби покачивались нефтеналивные баржи и вооруженные пулеметами катера. На берегу — еще с детства запомнившиеся огромные металлические резервуары, покрашенные серебристой краской…

«Сколько в них нефти сейчас?»

Этот вопрос не давал покоя Избасару Джанименову. Он уже полдня торчал на пристани. За это время опытным рыбацким взглядом определил, какие из укрывшихся здесь кораблей и суденышек очень долго стоят у причалов и не собираются отшвартовываться, какие прибыли недавно или готовятся отчаливать. Все увиденное запомнил крепко. Смог бы с закрытыми глазами, хоть через год, нарисовать то, что увидел: и длинный сторожевой корабль с зачехленными орудиями, и две канонерские лодки, и колючую проволоку в четыре ряда вокруг резервуаров, окопы по бугру, новые казармы с коновязями и конюшнями, помещение пристанской охраны и все остальное. Он узнал уже, что в Ракуши осталось не больше полуэскадрона улагаевцев, что вторую неделю «Ардаган» бегает между Ракуши и Гурьевым, собирает солдат и отводит их в сторону Джамбая. Узнал, что даже орудия на буграх исчезли. Их тоже погрузили несколько дней тому назад на пароход.

В конторке, где сидит Избасар, распахнуто окно. Эта часть пристани считается коммерческой. Она отделена от другой колючей проволокой, там, за проволокой, расхаживает часовой. Из окна видно, как грузится мукой кургузый обшарпанный катерок с прогоревшей, залатанной трубой. Доверенный Жумагали, с которым приходится иметь дело Избасару, отказался грузить муку на подводы, заявил, что это невыгодно. Он решил отправить ее на косу водой. Доверенный — высокий тощий старик с морщинистым лицом и крупным, в виде сливы носом, ходил согнувшись и держался руками за живот. Звали его почему-то Блохой, между тем настоящая фамилия у него была Тараканов.

Старика мучили сразу изжога и грыжа. Он поминутно глотал соду и злился на все и на всех: на жену, на кормившую пережаренными котлетами, на Деникина за то, что не может справиться с большевиками, а в результате приходится из-под полы доставать спирт — самое действенное лекарство от изжоги, да еще и платить за него бешеную цену. Злился доверенный и на дочь, спутавшуюся с английским боцманишкой. «Тому что!.. Помашет на прощанье ручкой — и все… Адью!»

А когда Блоха бывал не в духе, он не мог молчать. Ему не терпелось открыть душу перед первым встречным. Доверенный уже успел рассказать Джанименову про все ракушинские события. Знал же их он немало и знал досконально.