Лестница героев - Ясинская Марина - Страница 18

К ним тут же бежали санитары с носилками, доставали раненую и уносили в лазарет. Если летная машина была не слишком повреждена, одна из оставшихся на базе авионер забиралась в кабину и выруливала авион на боковую дорожку, под навес, где уже поджидали механикеры. Если же летная машина оказывалась совершенно разбита, монкулы прикрепляли к ней тросы, которые цепляли за грузовые мобили, и те оттягивали авион в сторону, освобождая летную полосу.

Ника огляделась. Вокруг кипела бурная деятельность, она находилась в самом эпицентре, но чувствовала себя совершенно не у дел, словно посторонняя. Одинокая и никому не нужная. Отвратительное ощущение. Даже в тот самый первый день, когда они только прибыли на мыс Горн, Тристана арестовали, а на базу началась атака, девушка чувствовала себя лучше.

В тому же в тот раз она взяла «Грозу» и вступила в бой…

Ника вздохнула. Тогда эта выходка сошла ей с рук. Но если она провернет нечто подобное сейчас, ей несдобровать. Впрочем, даже при желании у нее ничего бы не вышло. И «Ураган», и «Молния» заперты в ангаре, и никто его без приказа не откроет. Но даже если бы кто-нибудь из механикер, например Ансель – а он, пожалуй, мог бы на это пойти, – и рискнул бы снять замок, у Ники все равно не было аэролита. Как и положено по уставу, он находился в хранилище, но если обычно авионеры могли беспрепятственно их забирать, то ей летный камень теперь могут выдать только по прямому приказу начальства.

… Когда громко пальнула одна из противолетных пушек, Ника вздрогнула. Взглянув в небо, девушка увидела, как в воздухе распустился дымный черный цветок, а через мгновение из него показался вражеский авиолет. Черный.

Девушка вздохнула. Авиолетов смертников становилось все больше и больше! Крылатый черный аппарат заложил крутой вираж и понесся вниз, к земле, совершенно очевидно метя в арсенал.

Ника непроизвольно прижала ладонь к губам. Авиолетчик погибнет, но взрыв арсенала разрушит едва ли не весь сектор базы!

К счастью, не одна только Ника просчитала, куда направлена смертельная атака черного авиолета; одна за другой рявкнули противолетные установки, и один из снарядов достал-таки юркий крылатый аппарат. Авиолет сначала накренился, а затем полетел вниз и рухнул на землю на самом краю обрыва, рядом с летным полем.

Не раздумывая ни секунды, Ника припустила к сбитой машине, краем глаза отметив, что с другой стороны туда же бежит группа вооруженного конвоя. Если авиолетчик каким-то чудом выжил, его арестуют.

Авиолетчик не выжил. До черного аппарата оставалась еще пара сотен футов, но сквозь стекло кабины девушка уже видела безвольно лежащее на приборной панели тело, и вывернутая под неестественным углом шея говорила сама за себя.

Конвойные тоже это поняли и перешли с бега на шаг. Приблизившись к авиолету, откинули крышку кабины, выволокли тело, оттащили в сторону и быстро обыскали. Чувствуя себя немного неловко, Ника бестолково топталась рядом. Взгляд с любопытством прошелся по кабине, по приборной панели – и задержался на прикрепленной в углу фотограмме с изображением молодого мужчины с широкими черными бровями, в военной форме и с наградной звездой на груди. Нижний правый угол фотограммы пересекала черная полоса…

Ника медленно отступила на пару шагов. Они считали, что авиолетчики-смертники – это холодные, бессердечные люди, готовые выполнить бесчеловечный приказ жестокого начальства, посылающего их на верную смерть. А оказывается, это совсем не так. Оказывается, они шли на смерть по личным причинам – хотели отомстить за гибель близких им людей. Кем приходился авиолетчику этот мужчина с наградой на кителе? Отцом? Старшим братом? Лучшим другом?

В висках застучало, и девушка прижала к ним ладони, стараясь унять боль. Она помнила все летные бои, в которых принимала участие. Самым страшным был даже не первый бой. И не тот, где она потеряла «Грозу». Самым страшным было сражение с зепеллином Красного Барона, когда ее вел всепоглощающий страх за своего наставника. В том бою она рискнула собственной жизнью, лишь бы спасти Тристана!

От пришедшего к ней осознания Ника застыла. Если каждую авионеру, каждого авиолетчика и каждого солдата будет вести вперед не просто чувство гражданского долга перед своей страной, а личные мотивы, такие, например, как месть за близкого человека, то эта и без того уже страшная война станет по-настоящему ужасной. Ведь тогда каждый ее участник будет готов, как авиолетчики-смертники, драться до последнего… До самого конца… И разве этому можно что-либо противопоставить?

Сирион казался чужим из-за красно-черных флагов и военных патрулей на незнакомых мобилях с огромными колесами, но главным образом – из-за изменившихся выражений лиц людей и из-за гнетущей атмосферы вокруг.

Агата шагала по улицам и старалась не показывать, как ей не по себе от заколоченных досками дверей контор, от выбитых тут и там стекол в окнах и от обилия чужой военной формы на улицах. И особенно – от того, что ходили в ней исключительно мужчины.

Разумеется, Агата знала, что в армии Третьего континента нет женщин. А уж после времени, проведенного вместе с Сегрином и остальными, она узнала о вражеском государстве достаточно, чтобы понять, почему Третий континент когда-то назвали Запретным: жителям Арамантиды не стоило знать об обществе, где всем заправляют мужчины, это могло бы заронить в головы их джентльменов опасные идеи.

И все же одно дело – знать и совсем другое – видеть, как это работает в реальности. Прекрасно зная, что на дам на Третьем континенте смотрят сверху вниз, Агата тем не менее кипела от возмущения, ловя на себе взгляды, которыми награждали ее солдаты, и особенно – слыша комментарии, пусть даже и комплиментарные, касательно ее внешности. Они беседовали между собой так, будто девушка ничего не слышала, будто она – неодушевленный предмет. Сегрин и остальные не раз говорили об Агате, не обращая на нее внимания – так, словно ее не было рядом; казалось бы, она должна была немного привыкнуть к такому отношению… Но разве к такому можно привыкнуть?

Агата добралась до центра города, и ее сердце сжалось при виде черно-красного стяга на шпиле ратуши, обгорелых крыш одного крыла Министерства труда и пустого постамента на площади Первых Полетов. А еще в глаза бросились новенькие таблички на стенах домов и фонарных столбах. Красные таблички с черными буквами – и новыми наименованиями улиц, проспектов и площадей. Третий континент делал Сирион своим.

В глубине души Агата надеялась увидеть хоть какие-то признаки сопротивления; именно это было главной причиной для пешей прогулки. Не баррикады на улицах, конечно, но хотя бы поспешно написанные на стенах призывы бороться с захватчиками и демонстративно закрытые конторы, не желающие обслуживать врага. Однако ничего подобного девушка не заметила.

«Неужели все смирились? – гадала она. – Неужели приняли случившееся? Но почему? Почему никто не поднимается на борьбу? Не может быть, чтобы во всем Сирионе не осталось людей, у которых хватит пороху сопротивляться! Не могли же они все разом пропасть!»

«Хотя… почему же не могли? – сама себе отвечала девушка. – Люди привыкли полагаться только на авионер, привыкли, что те непобедимы, а значит, им самим не стоит беспокоиться о собственной безопасности. Они разучились бороться и защищаться. Особенно – джентльмены».

От нерадостных мыслей девушку то и дело отвлекали выкрики девочек – разносчиц газет. Точнее, одной-единственной газеты. И по мере того как Агата проходила квартал за кварталом, она узнавала от них все больше и больше новостей.

– Читайте свежий вечерний выпуск! Обращение гранд-маршала ферр Крайга к жителям Сириона! – кричали на одном перекрестке.

– Министр полетов призналась в преступлениях против народа Арамантиды! – зазывали покупателей на углу обувного магазина.

– Спешите узнать первыми! Мыс Горн на грани капитуляции! – доносился звонкий голос с перекрестка, а на противоположной стороне улицы его перекрывал другой: