Гномон - Харкуэй Ник - Страница 77

Только к концу поездки она ловит себя на том, что пристально смотрит на черную полусферу автобусной камеры, зная, что та за ней следит.

Инспектор не помнит, как открывала дверь и возвращалась домой. Именно то, что мы делаем в жизни постоянно, часто ускользает из памяти. Она варит кофе и потягивается, чувствует, что тело постепенно исцеляется, затем некоторое время сидит в тишине напротив схемы дела на стене; факты и предположения медленно катятся перед ней, как морские волны. Затем Нейт встает.

Она требует и немедленно получает полную биографическую справку Оливера Смита и неплохое представление о роли и управлении Дорожного траста. Нейт начинает просматривать документы, осознает, что они огромные, и отбрасывает их, приказывает Свидетелю составить для нее рабочий конспект. У Смита великолепные показатели, что ее мало волнует, и полный набор обычных связей, привычек, личной жизни и личных заскоков, которые ее тоже не волнуют. На текущем месте он работает среднее количество лет, его часто повышали по службе (она приказывает Свидетелю установить, кем и за что, и подготовить сводную таблицу), и в целом выглядит человеком на подъеме карьеры. Дорожный траст — один из тех обманчиво скучных закоулков правительственных организаций, где власть начинается как следствие готовности заниматься работой необходимой, но непочетной и славной, и накапливается, потому что люди там многое делают с приемлемой эффективностью. Формально траст является не государственной структурой, а наемной неправительственной организацией, работающей по заказу властей. На самом деле траст — не новое предприятие, а очень старинное; его создали, когда хотели проложить сеть дорог еще до викторианской эпохи, а потом он остался при правительстве. Как Почтенная компания изготовителей вееров, принявшая в свое лоно изготовителей реактивных двигателей, траст приспособился и превратился из вспомогательной конторы в центр власти, а теперь стал инфраструктурой, которую в госаппарате замечают не чаще и в которой нуждаются не реже, чем в электричестве или сети оптоволоконных кабелей (их поддержкой траст, в частности, и занимается).

Нейт откладывает реферат и задает еще один вопрос. Ответ оказывается интересным.

Оливер Смит никогда не пользовался кинесическим ассистентом в личных делах.

Инспектор допускает, что это не значит, что он им не воспользовался при разговоре с ней. Но интуиция подсказывает другое.

Он хотел что-то скрыть, и это что-то имеет прямое отношение к делу Дианы Хантер.

Она корпит над его биографией, заваривает себе еще кофе. В какой-то момент, глядя на схему дела, которая теперь висит на стене напротив кровати, Нейт вынуждена признать: даже самый бурный день расследования должен рано или поздно закончиться. И если ее сны принадлежат Диане Хантер, что ж, смена вида деятельности — тоже отдых.

Лишь на пороге сна она понимает, что Оливер Смит даже больший лгун, чем ей казалось.

«Упритесь палкой в снег, — говорит тот же голос, богатый, убедительный, упивающийся собственным звуком. — Или так уже не делают на современных параболических лыжах?»

Она смотрит на потолок темной комнаты.

Черт подери. Это он допрашивал Диану Хантер. Это он.

Я дам вам контрнарратив

У вселенной рак.

Крошечная, чудовищно смертоносная опухоль, которую невозможно вырезать. В будущем опухоль разрастется, вгрызется во вселенную и больше ничего не останется, а потом рак станет вселенной, но нас в ней уже не будет. Мы умрем, и, по сути, мы даже никогда не существовали, потому что рак проглотит время и растворит его, и все существовавшее в этой вселенной перестанет существовать, даже как факт истории.

Есть в этом некая справедливость, потому что именно это сделала наша вселенная с предыдущей, чтобы родиться: пожрала ее, хотя на самом деле так нельзя сказать, поскольку что бы тут ни было прежде, его никогда не существовало, и даже не было такого места, как «тут».

Такой каннибализм можно увидеть всюду в космосе, в любом масштабе — от звезд до микробов: новая жизнь пожирает родительскую. Есть вид пауков, в котором происходит фактически то же самое. Это вполне обычное событие в цикле жизни вселенной, но, разумеется, неприятно, когда именно твоей вселенной предстоит исчезнуть, и мне даже плевать, если следующая вселенная окажется просто раем, где все будут счастливы и не будет ни боли, ни зла. Мне плевать, если следующая вселенная станет идеальной, а эта была отвратительной и уродливой, если другие вселенные в своих чистеньких кармашках реальности обходят ее десятой дорогой, потому что она сама с собой разговаривает и воняет. Мне плевать, если вселенная моего рождения — прокаженная, а следующая будет Христом. В жопу следующую вселенную. Просто в жопу. Она мне не нравится, и я ее убью.

Я ее убью, выпотрошу, и все мы будем жить внутри ее трупа, как рак-отшельник в раковине, и со следующей я сделаю то же самое, и со следующей, и так далее, до бесконечности. Это делает меня чудовищем, но мне плевать.

Я — Гномон, иногда именуемый также Эсхатогенетистом, а иногда Протоколом Отчаяния. Иди за мной, если хочешь жить.

Это будущее. Смирись с этим.

Впрочем, лично для меня это настоящее, и все, о чем я тут говорю, нормально, но для твоей крошечной, связанной и кошмарно локализованной личности в моем обществе оно, несомненно, кажется фантастикой. Семена его повсюду вокруг, но ты их отчаянно пытаешься не замечать. Живешь в краеугольных камнях города бесконечных шпилей, но обращаешь лицо свое к праху.

Знаешь, что в 2014 году две крысы жили одним общим сознанием, передававшимся по кабелю длиной в три тысячи миль? Знаешь, что один парень в Японии может прочесть твои сны при помощи своей машины? Нет. Сидишь, читаешь новости, в которых нет ничего нового, и говоришь себе, что, поскольку держишь в руке блестящий скеоморфный ромбоид, ты на переднем краю технологий, и, поскольку ты знаешь, где в бесконечном повторении племенных политических дрязг и надувных экономик находится твой мир, или поскольку тебе довелось прочесть стопку книжек в кремовых обложках, которые выпускают университетские издательства, ты знаешь, что в мире важно.

Не знаешь. Значение творится в саккадах и промежуточных пространствах, на которые ты не обращаешь внимания. Когда начнутся чудеса, ты объявишь, что мир совершил огромный скачок вперед, и — нацепив потрясенное выражение лица клоуна-мима, — процитируешь Пруста, а дети завтрашнего дня будут рассказывать друг другу шутки, основанные на чувствах, которых у тебя просто нет. Сперва ты будешь выдавать свое недоумение за модную ностальгию, затем за политически направленное перформативное искусство, и наконец — за гордую, но обреченную этическую позицию, идиотской притягательности которой тебе не избежать. И сойдешь в могилу, возмущаясь, что остальные ничегошеньки не поняли. Браво. Браво.

Для понимания: я настолько далек от мгновения, которое ты считаешь настоящим, что ведомые тебе календари и континенты давно исчезли. Привычные тебе созвездия поблекли, потому что их звезды выгорели или медленное, неуклонное движение галактик переместило их в другие места, если смотреть с крошечной пылинки твоего родного мира. Когда люди говорят о колыбели человечества, они имеют в виду не Африку, а Землю, и, как всякая колыбель, она осталась в прошлом, забылась и потерялась. Она у нас наверняка где-то есть, может, на чердаке или под лестницей. Мы ее совершенно точно не собирались выбрасывать. Но нельзя же вечно ее использовать в качестве декора — рано или поздно придется признаться себе, что те дни миновали. Они миновали давно, давным-давно. Теперь вместо твоего мира у нас есть мой, и он лучше. Теперь я считаюсь человеком: уже не ты выбираешь мерку. В этом новом мире многие люди — большинство, прямо скажем, — существуют во многих телах одновременно. Иными словами, их мысли распределены между большим числом индивидуальных мозгов, а не сосредоточены в одном-единственном. В каждом отдельном теле есть маленькая приблуда, которая передает и посылает сообщения всем остальным, и, поскольку эта приблуда очень, очень сложная и использует некоторые свойства Вселенной, о которых ты, наверное, не хочешь глубоко задумываться, — даже если твоя культура уже о них знает и начинает с ними работать сегодня, в твоем настоящем, — задержки в коммуникации не возникает. В общем, все выглядит так, будто они — один гигантский мозг. Прямо скажем, самое медленное при этом — процесс биологического мышления, поскольку биология очень тормозит на фоне компьютеров.