Гномон - Харкуэй Ник - Страница 40

В моей голове эта Камилла продолжала провозглашать свою долгую цветистую литанию, но если бы вы обратили внимание на колофон, обнаружили бы, что это загадка, ребус, а если бы разгадали ее — а вам почти прямым текстом было сказано, что это и нужно сделать, потому заглавие этой треклятой рукописи «Ищите и обрящете», но, насколько я знаю, никто до сего дня этого не сделал, — получили бы криптографический ключ, и, если бы вы должным образом применили его к списку, открылась бы великая тайна, что у Люция Гортенса из Карфагена фаллос по форме, как бараний рог, а на языке у него бородавки. Понятия не имею, правда ли это. Ни того ни другого я никогда не видела, просто обиделась, а дальше фантазия помогла.

Но здесь и сейчас я усомнилась в том, была ли это фантазия, или я припомнила обрядную песню из своего детства, когда писала бесконечный список дженнаев, или, того хуже, проказливый дух повел мою руку и заставил выписать настоящие заклятия и сокровенные истины небосвода, скрыть их в мерзостной лжи, а теперь, когда какой-то идиот собрал всё в одном месте и построил настоящий Чертог, подобный тому, что я описала, все содержание Свитка стало в некотором роде правдой.

И теперь я сама уже не знаю, что именно говорится в моем свитке? В чем мой секрет? Если я расшифрую список, получу совершенно другое послание? «Дорогая Афинаида, спасибо за одолженную душу. Возвращаю ее в целости и сохранности, может, малость испачканную». Я только играла в божественное откровение? Или откровение сыграло со мной?

Высокий легионер — теперь я уже думаю, что он выступил скорее не как похититель, а решительный провожатый, приносит мне воды, свежей и холодной. Горло дерет от криков.

— Спасибо, опцион, — пытаюсь угадать его звание.

— Тессерарий[18], — поправляет солдат.

А я думала, что он и так в слишком низком чине. Странно, в легионах редко недооценивают ум.

— А ты не староват?

— Это мой третий заход. По всему выходит, в обхождении я груб.

— Как зовут?

— Гней.

— Что ж, тессерарий Гней, ты мог заметить, что я в обращении тоже не очень.

Он улыбается. От такой улыбки сердце сжимается, во всяком случае, у женщины, которая ищет не только крепкий живот какого-нибудь пастуха. Это знающая улыбка.

Так, успокойся, девочка. Сейчас — правда не время. Я перевожу взгляд обратно на Карася:

— Сципион был в Чертоге.

— Да.

— И ты тоже.

— Да.

— Ты его убил?

Священник аж ахнул:

— Как? Как бы я это сделал?

Ладно, не он. Не похож Юлий Марк на расчленителя — он скорее душитель, сам худой и высокий. Отец Марк подкрался бы сзади с удавкой в руках, уперся коленом в хребет и прикончил бы довольно быстро с такими длинными руками. Но Корнелия Севера Сципиона убили не так. Взгляни на труп: тут нужен топор, или пила, или… ладно, скажем честно, я понятия не имею, чем можно так рассечь тело. Огромные ножницы, вроде портняжных, и руки как у готского воина. Тут нужна силища… Предположим, Сципион стоял неподвижно и без одежды, содействовал в этом странном деле; не потому, что это похоже на правду, а потому, что чем больше он сопротивлялся, тем невероятнее выглядит произошедшее. Тессерарий и двое его солдат с подходящими инструментами и бесчувственной жертвой…

м-да. Это становится почти возможным, пока не начинаешь спрашивать, куда подевалась вся кровь и как никто не услышал криков.

— Опиши произошедшее, отец.

— Мы разговаривали. Время от времени ему нужно было заново проверять, что Чертог настоящий, но ему не нравилось находиться внутри. Думаю, ему было не по себе.

— А тебе нет?

— Я чувствовал, будто за мной наблюдают.

Да. Стоять в Чертоге — чем бы он ни был — значит стоять в устье пещеры, из которой выглядывает медведь.

Марк продолжает говорить:

— Но я верю, что Бог видит всех нас, с ног до головы, всюду и всегда. За мной всегда наблюдает Его взор. Я создан из воды, и всякая нечистота видна во мне. Притом я всю жизнь — рядом с изображениями божества и нахожу, что они часто производят такое впечатление. Мне знакомо чувство, когда тебя словно оценивают.

— И находят негодным?

— Неизбежно. Но тут все было иначе: будто колесо мира царапает ось. На миг мне показалось, что я его не вижу, как моргнул. А потом Сципион издал звук. Собачий звук, Мудрая, не человечий — даже на поле боя так не кричат.

Рассеянное замечание, но тессерарий вдруг резко посмотрел на святого отца. Марк был солдатом, прежде чем стал священником? Не верится.

— Я повернулся, и он упал. Хотел сказать, что ощутил на своем лице дыхание, но это уже мой разум приплетает украшения к памяти. В комнате ничто не двигалось. Никакого предупреждения или ощущения движения. И никого другого.

— Одежда, — бросает Гней.

— А что с ней?

— Где она была?

— На нем, разумеется.

Да уж. Выходит, Марк лжет, или мир сломался, или кому-то хватило невероятного хитроумия добиться такого результата. Или все это правда. Или ничто.

— Тессерарий Гней.

— Мудрая?

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты видел Сципиона живым, до того, как увидел его труп?

— Четверть часа, может, на две минуты больше.

Итак, если мы хотим настойчиво рассматривать Марка в качестве подозреваемого, нужно представить, как он — один, безоружный — каким-то образом одолел без драки молодого воина, а затем раздел и убил его, разрубив тело на части голыми руками, но так, что на одежде и коже не осталось ни капли крови, как и на полу Чертога. Потом он с удивительным мастерством снова одел жертву, и все это за короткий срок и абсолютно бесшумно. Предположим, жертва была мертва с самого начала, но задача все равно нереальная. Если они заодно, да, возможно, но тогда все — великолепные актеры, а не только убийцы. И зачем меня сюда приводить? Неужели я расходная монета? И настолько безопасная? Нет, вряд ли. Для этого им бы лучше подошел кто-то из пьяниц или продажный лжец из братии алхимиков. Таких найти несложно.