Гномон - Харкуэй Ник - Страница 156

Лекало для текста, который тронет широкую аудиторию и приведет коннектомы читателей ближе к желаемой форме.

Мы становимся друг другом.

Коннектом нового поколения, и всё лишь для того, чтобы войти в двери.

Она думает «невозможно», но потом понимает, что это правда.

— Запись изменила мой разум. Буквально изменила форму моего коннектома так, чтобы я стала похожа на нее.

— Да.

— Но истории… В них нечто большее. Таб сказал, что они информационно плотные. В них скрыт код. Стеганография. Множество деталей, огромный объем сохраненной информации. Замаскированный исполнительный код Системы. Он разбит на части! Разбит на части и неактивен. Его нужно пересобрать, переподсоединить, прежде чем запускать. Это компромисс. Скрипт не может быть автоматическим, иначе Система бы опознала его. Этого она и хотела. Хотела, чтобы они внесли ее оружие в Систему, и знала, что, пока они не знают, что именно у нее в голове, сделают все, чтобы собрать головоломку, сделают то, чего она сама не может, протащат его внутрь. Смит, Джонс, остальные — они думали, что победили ее. Но вышло наоборот, да?

Лённрот протягивает руку: хорошо, продолжай.

Если хочешь взломать по-настоящему глубокую систему, нужен человек, приоткрывающий дверь.

Она медленно выпускает из легких воздух:

— Важный предмет, имя и секрет, анализ биологического облака… выстроенный на собачьем механизме распознавания запахов. А потом ПСНМ, отпечатки пальцев для души. Это вообще не допрос.

Лённрот улыбается, словно говорит: «Наконец-то».

— Это хитрость, ловушка! Она взламывает Систему. Поэтому Хантер подстроила свой арест. Запланировала даже инсульт, чтобы ее подключили к машинам. Она хотела, чтобы Смит собрал головоломку! В этом смысл. Смит ломал собственную систему безопасности! Хантер — кем бы она ни была — внутри. Использовала все это, чтобы нанести удар. Но она не в полном сознании, поэтому нужно…

Потом Нейт лишь добавляет:

— Ой.

Вот мгновение, которое я обещал с самого начала, которого вы так ждали. Не спорю, вы его ждали, прежде чем узнали ее как следует, прежде чем полюбили ее, но неужели вы не чувствуете за нее ответственности сейчас, когда этот миг пришел? Я сказал «от потери веры во все, во что она прежде верила», и вы подумали: «Отлично! Вот интересно будет!»

Да, я знаю. Это было прежде, чем она стала для вас настоящей.

Но ведь все равно нравится? Вы это видите по ее лицу, в тот замороженный миг, кайрос, в котором все решается? Я вижу. Я вижу ужас, и кипящее отрицание, и уверенность, которая их вызывает.

Вы думали, мое обещание означает такую мелкую и обычную вещь, как политика?

Через секунду Мьеликки Нейт слышит, как начинает проговаривать то, что давно понимала где-то в уме, но глубокие защитные механизмы психологической защиты человеческого сознания прежде не давали ей этого осознать. В невольном переходе от прошедшего времени к настоящему она находит улику, которую больше всего хотела бы не понять. Для большинства людей это был бы мимолетный бред, но интеллектуальная строгость Нейт не позволяет ей впасть в слепое отрицание, не примет утешительной лжи. Ее выбрали для этой роли, закалили в упрямстве мои враги, но эти же качества я могу обратить себе на пользу, ведь все зависит от направления движения. Теперь все зависит от нее, и мириады возможностей сходятся в одной, бесконечные варианты сводятся к строгой бинарности, развилке на дороге.

Теперь она начинает все понимать, как и должно детективу, когда нарративная вселенная дает ему последний, смертоносный толчок. Откуда могла Диана Хантер заранее знать, как умрет Смит? Не спорю, она могла приказать сделать все именно так, но Лённрот — не кукла. За маской безумного белого лица скрывается воля. А что, если бы Смит не смог правильно произнести свои реплики и его слова не сошлись бы с записанными? Но ведь сходятся.

Скольких людей на самом деле встретила Нейт за время своих приключений? В мире восемь миллиардов человек, из которых, разумеется, рядовой обыватель знает от двух сотен до безумных пяти тысяч, но Нейт живет в Лондоне, населенном едва ли парой десятков людей, а еще там иногда играет музыка.

Сколько раз она проверяла работу фонарика и успокаивалась? И все равно верит, вопреки разуму, что ошибки самого Свидетеля не говорят ни о чем, кроме взлома.

Сколько невозможных вещей должны произойти, прежде чем упавший теннисный мячик не будет выглядеть так убедительно? Акула разрывает человека в сухом тоннеле. Женщина, с которой все началось, написала книги, текст которых нельзя прочесть.

Сколько раз вселенная должна не пройти тест на сон, прежде чем ее объявят сном?

Смысл в том, чтобы она пришла к этому выводу здесь и сейчас. Только она может сделать то, что нужно, и исключительно по доброй воле, по собственному выбору и при полном понимании его значения.

Теперь, когда она поняла, нам осталось лишь ждать и смотреть.

Лённрот по-прежнему здесь, стоит перед остальными; его рыбья кожа почти прозрачная. Сочетания теней и тел вдруг становятся не четырьмя разными фигурами, а пятью, расположенными вдоль оси. Нейт видит кости, Лённротовы ребра, а сквозь них — Берихуна Бекеле, чьи морщины накладываются штрихами на Константина Кириакоса; за ними — красивая широкоскулая Афинаида Карфагенская. И все они вместе, действуя по своему почину, каким-то образом создают стабильный образ женщины в кресле — таком же, в каком сидит сама Нейт: решительное, морщинистое лицо, большие руки библиотекарши, непослушные волосы и глаза, которые ничего не упускают.

Это лицо она видела только мертвым, но вот оно живое и явленное в очевидной галлюцинации, которая явно не галлюцинация.

Она внутри.

Она внутри.

Сейчас, не прежде.

— Да, — шепчет Лённрот. — Это тоже было сказано. С самого начала.

Слова звучат странно, складываются из хора других голосов, которые вместе сливаются в новый. И вовсе не голос Лённрота: этот голос богаче, добрее, живее и болезненно более реальный.

Нейт кивает:

— Вопрос был: как давно начался допрос?

— Чтобы ты задумалась, когда он закончился.

— И я должна сказать, что он не закончился.

Лённрот разводит белыми руками, словно признавая поражение; позади остальные фигуры делают то же самое или нечто похожее, так что в калейдоскопе движения сознание Нейт собирает образ женщины, которая встает с кресла. Наконец она делает еще шаг и проходит сквозь Лённрота, так что белая кожа укрывает ее вуалью, а потом исчезает, и вот — они с Мьеликки Нейт остаются одни.

— Да, — говорит Диана Хантер, — не закончился. Я ждала тебя. И теперь, когда ты здесь, нам нужно поговорить.

Возраст Дианы трудно определить на глаз — где-то между пятьюдесятью и восьмьюдесятью, но в ее фигуре чувствуется достоинство, которое ее никогда не покинет: ясная энергия физически ощутима во взгляде и широком морщинистом лице. В том, как она держится, есть что-то от Афинаиды, она бросает вызов всему миру, как Кириакос, у нее пальцы Берихуна Бекеле и улыбка Лённрота.

— Это неправда, — говорит Нейт.

Хантер вздыхает:

— У нас нет времени.

— Сколько? Когда я попала на допрос? Когда Джонс вколол мне препарат? Или раньше? Сколько было обмана?

— Все, что ты знаешь о Системе, — правда. Огненный Хребет — правда. Я поняла, что его надо уничтожить. Я все это спланировала. Я ждала тебя.

— Как давно я здесь, с тобой?

— На это нет времени. Все происходит сейчас: все или ничего.

— Мне все равно, — говорит Нейт и понимает, что это правда. — Совсем. Пусть рушится или нет. Пусть Система обрушится, или что ты там для нее придумала, и пусть сами разбираются.

Хантер кивает:

— Но она не обрушится, Мьеликки. Я проигрываю. Я не могу загнать их в ничью, даже мне это не по силам. Все оказалось труднее, чем я рассчитывала. Если я позволю себе умереть, они смогут наскрести достаточно меня, чтобы получить свои ответы и восстановить контроль. Я могу выиграть или проиграть, но ничьей не будет. Огненный Хребет падет или восторжествует. Ты должна выбрать.