Гномон - Харкуэй Ник - Страница 115

Только все вышло иначе. Со странной и жуткой уверенностью, внезапно и без предупреждения, Августин пришел в мои покои и приказал собирать вещи. Сказал, что я должна уехать обратно в Тагаст, прочь от него. Все кончено.

Я сперва подумала, что все кончено в школе, и он нашел новую работу. Нет, сказал он. Между нами: «нас» нет, и больше не будет. Он отрекается от плоти и взыскует жизни души. Я громко рассмеялась — не было, наверное, более плотского человека среди служителей Бога. И он пришел в ярость. Все вышло бы иначе, но я не была готова к диктату и не привыкла получать приказы — ни от него, ни от кого-то другого.

Он не увидел моих слез. Я собрала вещи, кивнула и ушла. Адеодат обещал скоро прийти пожить со мной какое-то время, прежде чем снова отправиться в широкий мир. Прошли годы, а затем он приехал, но мертвым. И мой мир обратился в ночь.

В день, когда мой сын вернулся домой, я чувствовала себя весьма недурно. Я была новой женщиной, годы отделяли меня от Августина и Альп, и я сумела, потратив много времени и сил, усовершенствовать рецепт целебного бальзама так, чтобы он и вправду исцелял. Рецепт я получила от одного врачевателя скота на рынке, которому приглянулась. Вслух он заявил, что это всё мои сиськи, но мне кажется, он вправду полюбил меня такой, как я была, и сам смутился. Скотоводам не положено страдать от нежных чувств, особенно старым и мудрым. Его бы на смех подняли и прогнали от костра, если бы он признал, что в нем есть что-то, кроме ходячей эрекции.

Бальзам готовился из испортившейся еды и применялся против распространения инфекции в открытой ране. Он оказался одним из самых нетребовательных лечебных средств, о которых я слышала, хотя врачеватель настаивал, что использовать его нужно экономно, иначе действие ослабевает. Он сказал, что какие-то клещи в его стаде распространяют сыпь, не поддающуюся бальзаму, и он больше не хочет учить демонов и духов болезни своей магии.

Что ж, я все равно собиралась использовать его на людях, а не на скотах. Это точно лучшее поле для его силы, если не перегибать палку.

В общем, чувствовала я себя отменно, когда к моей двери прибежала девочка и сообщила, что сюда идут люди и несут огромный сундук — весь для меня. Она уверилась, будто это подарок от любовника, какого-то влиятельного князя. Но я знала лишь одного влиятельного князя, а он точно ни одной женщине подарков не посылал, мне — подавно. Я решила, что это необычный заказ. За год до того один человек прислал челюсть огромного морского чудовища и попросил установить, настоящая ли она. Я ему сказала, что да, хотя, честно говоря, сама не знала. Если правда, никогда больше не пойду купаться в море — эта тварь была такая большая, что я у нее в пасти могла стоять не пригибаясь.

Телега вывернула из-за поворота, и меня начал охватывать ужас. Воздух вдруг сгустился от предчувствия беды. Не было никакой легкости в людях, сопровождавших повозку, никто не кричал, не посвистывал. Они ехали в гробовом молчании, а рядом шагал одинокий солдат с копьем, широкоплечий и дельный тессерарий. С другой стороны шел священник. Неужели чума? Неужели они везут зачумленный труп, чтобы я назвала болезнь по имени и провозгласила лечение?

Они подъехали к моим дверям, и священник формально сказал, что ему очень жаль. Я увидела, что он не лжет. Его сан не позволял проявлять чувства физически, но его рука дернулась. Он хотел меня обнять, поддержать. Он сам пережил такой день, получил такие же известия и сумел выжить, хотя думал, что умрет. Я могу прийти к нему, как только пожелаю, и он сделает все, что сможет. Это было даже не приглашение в постель. Он пытался сказать, что я не одна, и его скрытая мука высвободила мой ужас, который поднялся вверх по хребту, влился в сердце, выступил на коже, так что все волоски поднялись, а я покрылась потом на ярком солнце. Я закричала на него. Не медли. Скажи мне.

Он сказал, что мой сын умер.

Я не поверила, хотя знала эту пьесу. Где я смогу его увидеть? Я должна положить его и обмыть. Где он?

Один за другим они обернулись и посмотрели на красивый ящик. До конца своих дней я буду его видеть так, как увидела тогда, словно впервые: темное дерево, инкрустированное узором из переплетенных квадратов; лабиринты в лабиринтах, чтобы казалось, что они уводят в бесконечность; шкатулка с секретом и загадкой, сундук для драгоценностей.

Они внесли его в мой дом, поставили среди жаровен, горелок и хлама, разместили на полу, как чудесный новый стол. И один за другим ушли.

Мой мальчик застыл в ящике на полпути между поверхностью и медным днищем. В северном холоде мед застыл и приподнял его, но теперь, в Африке, он вновь растаял, а тело так и не опустилось на дно. В нем, наверное, скопились газы. Я опускаю руки в медовую глубину и обхватываю его под мышками, как прежде, когда в детстве он обдирал ногу или пугался огромной злой пчелы. Я прикоснулась к его коже и заплакала. Он был такой тяжелый, что я не могла его поднять. Я тянула и чувствовала, как мускулы в спине воют от напряжения, но он не двигался с места. Мой мальчик всегда был такой упрямый. А я просто тянула и тянулась к нему, потому что я его мать. Час мы провели в этом последнем объятии, прежде чем его голова и плечи вынырнули наверх, а потом он вздохнул, будто я сказала какую-то несусветную глупость.

Я обмыла своего сына, одела его, сделала все необходимое. Когда мне снятся дурные сны, или я лишаюсь сна от страха либо по другой причине, не его призрак приходит ко мне, но образ коробки, покрытой мелким мозаичным узором, бесконечно сходящимися углами в металлической пластине замка. Я вижу его во мраке у своей постели или как его вносят в дверь. Я слышу тяжелую поступь носильщиков, вспоминаю их лица, помню, как они отводили взгляд. Чувствую запах дерева и меда, слышу скрип петель, просыпаюсь с криком и дрожу. После этого кошмара я никогда не засыпаю снова. Спускаюсь на первый этаж, работаю, готовлю или убираюсь, пока солнце не встанет, и тогда открываю все двери, чтобы убедиться — ни за одной из них меня не поджидает ящик.

Наверное, я единственная в мире женщина, которая боится гроба, а не его обитателя.

В горящей библиотеке я делаю шаг вперед, потому что я — его мать, и под капюшоном плывут черты лица. Теперь это Августин, еще шаг — Моника. Когда я отступаю, снова вижу Адеодата, его образ словно выступил из-за тучи. Я делаю шаг назад, вбок, вперед, и лицо меняется с каждым моим движением. Привычная геометрия смерти. Я его вижу, но не могу коснуться. Не могу дотянуться до него отсюда.

— Известно, что Враг создал павлина, дабы доказать, что он может создавать красивое, а не только уродливое. Но хоть ему и удалось выстроить изящную внешность, он не смог завершить работу, поэтому голос павлина похож на вопль души в Тартаре или крик горящего камня, — говорит демон. — Тем не менее следует признать, что всякая птица, если присмотреться, есть лишь крокодил в красивом оперении.

— Где мой сын?

— Катабасис — это странствие. Мертвых не получают в дар, их нужно вырвать с боем. Если хочешь вернуть душу в мир живых, ты должна спуститься вниз и рискнуть.

— Другие должны, но не я.

— Да, у тебя есть Алкагест, но ты не знаешь, как им воспользоваться. Будешь испытывать свою магию на собственном сыне? Воскресишь его бесформенным или оставишь в Аиде половину его души из-за спешки?

— Твой лик — обман. Зачем мне верить твоему голосу?

— Это риск.

— Ты сказал, что он разорвался.

— Не все ли разрываются?

— Ты сказал, что он брошен на океан Апейрон.

— Ты знаешь мой ответ.

— Но я его не понимаю.

— Твоя история трогает мое сердце.

— Я могу тебе приказать.

— О да. В этом суть.

— Почему?

— Ты обладаешь бесконечной силой, но конечными познаниями. Ты не знаешь, в какие рамки поместить свои допущения, чтобы достичь цели; ты не знаешь природу смерти и потому не способна легко ее развеять. Приказ, отданный без уверенности, не исполняется. Я владею знанием, которого тебе недостает. Ты можешь мне приказать, но в этом кроется рекурсивная вероятность ошибки. Если бы ты знала, чего от меня требовать, тебе не была бы нужна моя помощь. Более того, твой риск возрастает, ибо я ищу способ отомстить за твое превосходство.