Зов пустоты - Шаттам Максим - Страница 3

Ее похитил извращенец самой опасной породы. Безжалостный. Совершенно не склонный к переменам настроения. Для него она была лишь инструментом, который он собирался использовать для собственных целей – предметом, не более. Он не видел в ней ничего человеческого. Ничего, кроме ее половых органов, и то лишь потому, что планировал ими воспользоваться. Как вести себя с таким чудовищем?

«На этот вопрос точно есть ответ. Да, он не способен на эмпатию, но он остается человеком, он состоит из эмоций, пусть и крайне ограниченных, из брони, из фантазий, из слабостей. Как раз там и нужно искать вход».

Вот что нужно сделать: найти входную дверь в его бункер – последние крохи человечности, запрятанные в самой глубине, среди его страданий и отклонений. Нужно найти способ обойти его привычные схемы, выдернуть его из рутины извращений.

Но что она о нем знает? И как найти трещину, в которую она сумела бы незаметно протиснуться? И сколько у нее осталось времени?

«Он придет. Скоро. Он потащит меня куда-то, чтобы мною воспользоваться. Все произойдет быстро, у меня почти не будет времени, чтобы что-то сделать. Импровизировать нельзя, я должна буду заранее знать, что сказать, чтобы заставить этого хищника забыть свои повадки, отклониться от привычной схемы и выпустить наружу остатки того человеческого, что в нем еще сохранилось. Мне нужно придумать что-то, что привлечет его внимание, вынудит его услышать меня».

А что потом? Одних слов не хватит, чтобы удержать его на расстоянии и уж тем более чтобы убедить его отпустить ее! Это ненасытный хищник, наконец-то добравшийся до добычи, способной утолить его голод. Шансов на спасение у Лудивины не больше, чем у мыши, пытающейся договориться с оголодавшей змеей.

«Подготовиться. Действовать. Методично. Вот что нужно делать».

А дальше видно будет.

В первую очередь надо составить психологический портрет психопата. У Лудивины Ванкер страсть к этой работе была в крови: вот почему она знала, что убийство часто представляет собой проекцию душевного состояния на конкретный момент времени. Это тем более верно в случае с серийным преступником, действующим по собственной извращенной схеме. Но она умела скрупулезно разбирать преступления и расшифровывать язык крови. Да, Лудивина могла продвинуться по этому пути очень далеко.

Возможно, у нее все-таки есть небольшая надежда. Остывающая головешка, все еще способная немного согреть и слегка отогнать темноту.

Она уцепилась за эту мысль.

«Что я знаю о нем? О его первом преступлении?

Не о самом первом, а о том, из-за которого мы встретились. Вот откуда надо начинать. С дня нашего знакомства».

Это случилось в пятницу. Лудивина помнила все до мельчайших подробностей.

Никто не сумел бы забыть такое.

4

В первой половине осени погода оставалась совсем летней, холода наступали нерешительно, лениво. Температура менялась безо всякой логики, словно циклоны никак не могли отпереть замок и вырваться на свободу. Порой они все-таки выбирались наружу, но к выходным их снова сменяло почти весеннее тепло. Природа будто бы растерялась от такого непостоянства и отказывалась раздеваться, готовясь к зиме. Она лишь снизошла до осенней моды и нарядилась в теплые цвета: все вокруг стало коричневым, желтым, красным.

Когда хаос, охвативший страну в мае[4], немного забылся, Франция постепенно успокоилась. Лето выдалось особенно мягким и тихим, словно все вокруг еще не пришли в себя от пережитых потрясений. Помня о роли, которую Лудивина сыграла в расследовании, о том, как она совершенно не заботилась о собственной безопасности, начальство отправило ее в трехмесячный отпуск. Три долгих месяца без работы. Лудивина сумела провести их с толком. На июнь и июль она уехала в горы, в дом своего наставника Ришара Микелиса, где он жил со всей семьей. Лудивина прониклась нежностью к его детям, Саше и Луи, а Ана приняла ее у себя словно младшую сестру, которую срочно требовалось утешить и поддержать после серьезной передряги. Это было странное, но очень полезное для нее время. Ришар Микелис по праву считался одним из величайших специалистов по составлению психологических портретов преступников. Это был гениальный криминалист – знаток своего дела и человек исключительных личных качеств. Но на своем профессиональном пути он повидал столько ужасов, что решил отдалиться от дел. Теперь он жил в Альпах, посвятив себя заботам о семье: он словно хотел напиться жизнью после того, как бесконечно сталкивался со смертью. Лудивина много наблюдала за ним в его альпийском уединении. Ее потрясли его стремление не упустить ни минуты из жизни детей, его чувство к жене, порой столь трогательное, словно первая любовь. За эти два месяца она сто раз прокрутила в голове события последних двух лет: она размышляла о том, кем стала, разбирала по косточкам собственные страхи. Дни напролет она гуляла по альпийским лугам, наслаждалась головокружительными, потрясающими видами и перебирала свои слабости.

Отпуск в Альпах пошел ей на пользу. Микелисы помогли ей разломать собственную броню, открыться жизни. Она ничего не делала специально, просто пришло время: словно материя, покрывавшая ее, защищавшая ее, но вместе с тем душившая, имела срок годности, словно она износилась от свежего горного воздуха, от жизни с этой семьей. Любовь оказалась сильнее прицельного удара по ее давно растрескавшейся броне.

В начале июля Лудивина на несколько дней вернулась в Париж, чтобы повидать Сеньона и Летицию, медленно оправлявшуюся от полученных ран. После всего пережитого Летиция сначала решительно потребовала от мужа, чтобы тот сменил профессию или хотя бы ушел из Отдела расследований жандармерии. Но, постепенно осознав, что ей удалось спасти жизнь тридцати детей, в том числе и своих собственных, Летиция передумала и стала поддерживать Сеньона. Защищать невинных, не давать мерзавцам причинять вред другим людям – в этом он был по-настоящему хорош, и дело это было необычайно важным: слишком важным для того, чтобы бросить его из страха и эгоизма. Спустя несколько недель, благодаря помощи терапевта, Летиция сумела оправиться от посттравматического стресса, наконец ощутить себя героиней, не жертвой. Это был способ выжить, выдержать.

Считать себя не добычей, а искалеченным воином. Лудивина отпраздновала свой день рождения с Сеньоном, Летицией и со своим спасителем, Гильемом Чинем, которому за несколько месяцев до этого удалось вытащить ее из переделки в подвале заброшенной больницы.

Потом была свадьба Гильема и Мод. Праздник получился незабываемый, Лудивина уже давно не смеялась так много и так искренне. Рассвет следующего дня она встретила, сидя на каменной стене перед уходящим за горизонт полем лаванды, между Магали, их коллегой из Отдела расследований, и Сеньоном, на плече которого спала Летиция. Трое жандармов в измятой и перепачканной праздничной одежде, устало улыбаясь, передавали друг другу бутылку шампанского и пили прямо из горлышка. То был самый длинный и самый прекрасный день лета.

После той свадьбы Лудивина вернулась обратно к Микелисам и провела еще несколько недель в их доме, под защитой гор. Она чувствовала, что в ней что-то меняется, появляется хрупкость, и это ее пугало. Ей все еще нужно было чувствовать любовь этой семьи, доброту, которой они ее окружили.

В тот период они с Ришаром мало говорили о деле – только когда разговор заводила сама Лудивина. Ее наставник выслушивал ее, словно психотерапевт, направлял беседу в нужное русло, помогал ей выразить словами то, что она прятала в самой глубине себя: страх, который она испытала, или – даже хуже – отсутствие страха. Чтобы пережить все то, что выпало на ее долю за последние два года, Лудивина запретила себе реагировать на внешние раздражители, превратилась в боевую машину. И теперь ее пугала мысль о том, чтобы вновь начать чувствовать, стать ранимой, сполна ощутить желание жить, – но она понимала, что без этого она не сможет развиваться как женщина.