Украденная беременность (СИ) - Лактысева Лека - Страница 48

Фае вдруг подумалось, что ей, наверное, будет очень приятно ощутить эти пальцы на своей коже… Почувствовать их прикосновения к своей груди, животу и… Фифа дернула головой, смочила руки холодной водой и похлопала себя по вдруг раскрасневшимся щекам.

Молодая женщина читала, что иногда во время беременности желание интимной близости становится сильнее, чем обычно, но не ожидала, что это произойдет с ней. Однако с того вечера, как они с Федором впервые поцеловались, Фаина уже не могла избавиться от фантазий, в которых она оказывалась в одной постели с Федором, и в которых дело не ограничивалось одними лишь горячими поцелуями…

В том, что Лукьянов тоже хочет ее, Фая не сомневалась: его страстные жадные поцелуи, сопровождаемые невольными стонами и ощутимым даже через одежду возбуждением, говорили о влечении мужчины лучше всяких слов. Но вот стоит ли позволять себе и ему зайти дальше, она пока не решила. Может, все же подождать, пока появится на свет малыш? Но до этого события еще несколько месяцев, да и потом вроде бы она сможет принять мужчину далеко не сразу…

«Мы взрослые люди, — вновь невольно взглянув на Лукьянова и поймав его пристальный и явно голодный взгляд, сказала себе Фифа. — У нас даже будет общий ребенок. И, скорее всего, будет совместное будущее. Наверное, глупо отказывать себе и Феде и откладывать удовольствие на потом…»

Фаина хотела бы сделать Федору какой-то подарок на Новый Год: этого он точно заслуживал. Только вот что можно подарить человеку, у которого все есть? «Все, кроме любви и близости, — поправила себя женщина. — И вот как раз это я могу ему подарить».

Нет, небольшой новогодний сувенир Фая для Лукьянова все же припасла, и он уже дожидался своего часа, чтобы оказаться под елкой вместе с другими подарками… Но, нарезая овощи для традиционного тазика оливье, Фифа как-то тихо и незаметно для себя и окружающих приняла очередное судьбоносное решение: близости быть! Хватит томиться самой и томить мужчину. Бабуля спит в одной из двух комнат на первом этаже, а им с Федором выделила спальни на втором, так что они даже не потревожат старушку, если постараются не слишком шуметь.

Как только Фифа разобралась в себе и своих желаниях, ей сразу же стало легко и весело на душе. Она задвигалась шустрее, начала даже приплясывать и подпевать веселой песенке, звучащей из колонок телевизора.

Федор, наблюдая за танцующей возле кухонного стола молодой женщиной, снова забыл о елке, остановился, любуясь. «Я пропал. Окончательно пропал, — поставил диагноз своему сердцу. — Эта картина будет всегда стоять у меня перед глазами, и я всегда буду любить и желать эту женщину…»

— Внучка, — вывел мужчину из легкого транса голос наблюдательной Надежды Семеновны. — Похоже, Федя справился с крупными игрушками и ждет твоих дальнейших распоряжений.

— А?.. Да. Что еще развесить? — вернулся в реальность Лукьянов.

— Сейчас покажу, — Фаина обмыла и вытерла полотенцем руки и поспешила к мужчине. — Вот тут у нас золотые шишки, а тут — игрушечные мандаринки. Их можешь развешивать и на верхних ветках, и на нижних, вперемешку с шариками. У тебя классно все получается, — похвалила она напоследок Федора, который, принимая коробку, обхватил пальцами и сжал на несколько мгновений ее ладошку.

— Я рад, что тебе нравится, — по-прежнему не желая отпускать Фаю, отозвался он.

— Тогда вот тебе маленькое поощрение, — Фифа игриво чмокнула Федора, на этот раз в губы, — и я пошла дальше воевать с фаршированными блинчиками.

— Хорошо, — приняв и пусть совсем ненадолго, но все же продлив поцелуй, отпустил ее Федор.

— Эх, молодежь, — вздохнула негромко баба Надя. — Идите уже, отдохните полчаса, помилуйтесь, потом продолжите. А то у вас же все мысли об одном…

— Ну… мне и в самом деле не мешало бы отдохнуть, — признала Фая. — Пойду, прилягу, а Федор посидит со мной рядышком, чтобы я не уснула.

Фифа сняла фартук — кокетливый, в оборочках и с вышитыми на груди вишенками, и направилась к лестнице на второй этаж. Лукьянов поднялся вслед за ней и, повинуясь жесту Фаи, которая приглашающе махнула ему рукой, прошел в ее спальню.

Фаина разулась, влезла на кровать, улеглась и похлопала по соседней подушке:

— Приляжешь рядом?

Федор молча опустился на кровать. Возбуждение, охватившее его при виде танцующей Фаины, с ее круглым животиком и вишенками на фартуке, которые, похоже, были вышиты с намеком и указывали те заветные места, где находятся соски женщины, достигло такой силы, что думать о чем-либо стало трудно.

— Фа-а-я-а… — протянул он охрипшим голосом. — Ты безумно хорошенькая… я теряю голову каждый раз, когда смотрю на тебя. Еще эти твои вишенки!

— То-то у тебя был настолько глупый вид, что бабуля нас наверх отправила, — хихикнула Фифа. — Ты мне тоже нравишься, Федь-медведь. Очень.

Фаина перевернулась на бок, чуть приподнялась на локте и, склонив голову, приблизила свое лицо к лицу мужчины:

— Поцелуешь меня?

Слова были лишними. Лукьянов судорожно втянул в себя воздух и набросился на маняще раскрытые в игривой улыбке губы. Ему было так сладко, так оглушительно хорошо, что он забыл обо всем, кроме прелестного гибкого женского тела, которое так неожиданно оказалось в его руках.

Фая крепко прижималась к Федору, ерзала и чуть постанывала, наслаждаясь поцелуем, дразня, провоцируя, пробуждая в молодом мужчине всю его чувственность. И таки добилась своего: потерявшись в ощущениях, Федор тоже задвигался, обхватил упругие женские ягодицы, прижал Фаину к себе, задвигал бедрами… Теперь Фифа в полной мере ощутила всю силу и твердость его желания. И это ей ужасно понравилось. Настолько, что она засомневалась, что они оба сумеют дождаться ночи.

Не в силах лежать и дальше, Федор исхитрился сначала перевернуться на бок, а потом и вовсе оказаться сверху. Продолжая терзать губы Фаины, он перенес вес на одну руку, а вторая, словно обретя собственную жизнь, пустилась путешествовать по телу Фаи: погладила плечо, сжала грудь, прогулялась по животику и нащупала краешек короткой домашней кофточки, под которой не было никакой другой одежды, только нежная, бархатистая наощупь теплая кожа.

Мужчине тут же захотелось ощутить вкус этой кожи, и он, оторвавшись от губ Фифы, скользнул вниз, приподнял край кофточки, приник ртом к животику. Поцелуй пришелся чуть выше пупка. Фая поощрительно простонала что-то вроде «о, да!» и Лукьянов двинулся выше, еще больше поднял край кофточки, увидел кружева бюстгальтера, через которые просвечивала белая кожа груди и темные ареолы сосков.

— О, Боже… я сдохну прямо сейчас, если не поцелую тебя сюда, — прерывисто дыша, пробормотал он, обращаясь к Фаине и, не дожидаясь ответа, припал к ее груди.

Но и этого Федору очень скоро стало мало. Кружева — это, конечно, красиво, но на вкус — не очень, да и язык они покалывают. Поэтому мужчина сделал самое естественное движение: расстегнул лифчик, благо, застежка оказалась спереди, и высвободил из плена два совершенных в своей зрелой красоте, налитых полушария.

Его первая жена, Лана, была плоскогрудой, как и большинство моделей, и Федор порой тайком спрашивал себя, чем он думал, когда решил, что его это привлекает…

Зато сейчас перед ним оказался такой щедрый подарок, что он просто захлебнулся счастьем:

— Твоя грудь, Фая, — выдохнул со стоном, — она идеальна!

Больше говорить Лукьянов не мог: он трогал, мял, посасывал и покусывал, покрывал поцелуями каждый миллиметр роскошной плоти.

Фаина вздыхала, охала, выгибалась под ним, то ероша его короткие волосы, то вцепляясь орлицей в его сильные плечи. Грудь у нее всегда была чувствительной, и Фае нравилось до умопомрачения, когда бывший муж ласкал ее — жаль, что Славик не старался при этом быть нежным, и порой причинял Фае настоящую боль, которая сводила «на нет» возбуждение женщины…

Федор оказался куда более трепетным и осторожным. Он каким-то странным образом чувствовал, как именно нужно прикасаться к Фифе, чтобы доставить ей максимум удовольствия. Поцелуй, посасывание, короткий дразнящий удар языком — и Фаину выгибает дугой. Снова легкий, едва ощутимый укус, поглаживание и еще один удар языком — и Фаина, охнув, улетает на небеса. Да-да! Впервые в жизни Фая пережила самый настоящий оргазм, даже не сняв с себя трусики…