Сказания Фелидии. Воины павшего феникса (СИ) - Маркелова Марина - Страница 19

— Иного, я от тебя и не ждал.

А затем, снова обернувшись к остальным членам Совета, продолжил:

— Ну, а ваше слово, советники?

— Это недопустимо, — взорвался нежданно, даже для себя, Шародай. — И даже обсуждать это — попирать Законы! Все Великие Законы!

— Богохульник!

— Мятежник!

Каждый советник в тот момент считал своим долгом не просто высказаться — возмущенно выплеснуть в лицо Маниусу унизительное оскорбление. Их злобные крики сливались и обрушивались на Маниуса всей своей тяжестью. Но он выстоял, выждал момент и, перекрывая крики, выкрикнул:

— Тогда мне нечего делать!

Маниус схватился за грудь, вцепился пальцами в орден члена Совета, дернул изо всех сил. Ему хватило одного раза: игла с треском вырвала клок черной ткани. С размахом, вложив в этот жест все свои раздраженные чувства, Маниус швырнул орден на стол. Оттолкнул стул и руки разъяренного Таарона и, не оглядываясь, не вслушиваясь в слова, бившие в спину, направился вон из зала Совета. Быстро, не сомневаясь ни на миг.

Его час пробил…

Эпизод 6

Ненавидел… Всех вместе и каждого по отдельности. За старомодное упрямство и глупую верность традициям, за показное величие и манию зваться правителями, которая губила страну. Фелидию, что, изможденная, в мольбе протягивала к ним хилые руки.

Когда Маниус, не замечая ничего и никого вокруг, не сбивая решительного шага, шел по коридорам дворца, его сердце раскаляла не только взращенная с годами ненависть. Было и еще одно… Жажда власти, той самой безграничной власти, от которой исходил пьянящий аромат. Сколько лет он только ощущал его, а. теперь шел по ограниченной прямой, в конце которой маячило вожделенное. И не оступиться, не свернуть. Иначе все к чему он шел столько времени, без малого — всю свою жизнь, осторожно, просчитывая до секунды, до движения — все ускользнет песком сквозь пальцы. И будет он властелином… За решеткой, в промозглой камере. А то и на плахе.

На это он не был согласен. Единственный сын знатных родителей, обласканный и избалованный матерью, закаленный отцом, Маниус привык хотеть лучшее и получать желаемое. А если оно само не бросалось в руки — добиваться любыми способами, упорно, до победного. С юных лет он научился хитрить и притворяться, завоевывать уважение, а потом играть живыми людьми. Он за несколько ходов планировал результат, старался вычислить и предвидеть действия противников, чтобы в финале нанести один единственный победный удар.

Его опрометчивое выступление в Зале Совета тоже не было случайным взрывом эмоций, как и опоздание. Задачей Маниуса было не только разозлить советников, но и заставить всю страну заговорить о себе. Не только как об изменнике и преступнике, но и как о реформаторе, смелом, решительном и отчаянном. Первым в истории советником, который высказался, ткнул всесильных носом в их роковые ошибки. Маниус, как вылупляющаяся из куколки бабочка, должен был превратиться из угнетателя в героя. В новую надежду Фелидии.

Конечно, он знал, что члены Совета не глупцы и без боя не отдадут своего. Но, что бы они ни придумали — опоздают. Уже опоздали, потому что пока, двигаясь изжившим себя порядком, сидят и дотошно обсуждают, как с ним поступить, а он, Маниус, действует.

Уже разлетелись во все стороны почтовые голуби, неся на выпуклой груди, скрученные в свитки приказы к действию. Его люди: верные друзья, воспитанники или просто подкупленные, тщательно отобранные и проверенные в самых сложных ситуациях — были разбросаны по всей стране и давно уже, тайно, исполняли волю Маниуса. Подтачивали, как паразиты, старый строй и выращивали в людях сомнения. Настраивали толпу повсюду: на рынках, в храмах, среди друзей, на дорогах. Понемногу, но усердно.

Сейчас его уже ждали, и Маниус спешил. Сердце его напряженно екнуло, когда он проходил мимо дворцовой охраны. Стража почтительно вздернула подбородки и выпятила грудные клетки, едва Маниус появился в дверях. Теплое облегчение накатило на Маниуса — теперь ему едва ли что угрожало. Но нужно было спешить — от времени зависело все.

В какой-то момент Маниусу начало казаться, что вот-вот за его спиной раздастся полязгивание тяжелых шпор, на плечо ляжет грубая рука стража города, а бесстрастный голос скажет: «По приказу членов Совета вы арестованы». Волнение потянуло за собой страх, но Маниус сглотнул его, призвал самообладание на помощь. И стерпел.

Маниус вышел в придворцовый парк. Этот лоскут зелени среди седого камня и желтой пыли был разбит в Аборне около полутора сотни лет назад по приказу Совета. Парк располагался между дворцом и городской стеной, щекотал листвой подножье Высокой башни, и это было, пожалуй, самое безмятежное место в шумном, неугомонном Аборне.

Но Маниус пришел не отдыхать. Его манил дальний уголок дворцового парка, где, сложенный из огромных, замшелых булыжников, спал старый колодец. Сколько лет было этому каменному старикану, никто не знал толком. Вроде бы он существовал еще до того, как засадили парк, а оставили его лишь для красоты, как символ времени и вечности. Только закрыли, чтобы кто случайно не провалился и не свернул себе шею. Особого внимания колодцу не уделяли, и только Маниус, разрабатывая свои безупречные планы, заинтересовался его историей. Занимаясь изучением подземелий Аборна, он ни один день просидел над дряхлыми, едва не рассыпающимися в пыль свитками, выискивая что-нибудь, не важно, что. И нашлось. Старый колодец оказался не так прост, как казалось — едва ли его когда-нибудь использовали для водоснабжения. В черной глотке колодца, под видом садовников, люди Маниуса нашли полусгнившую дверь — вход в легендарное подземелье Аборна. Этот вход вел в один из тех заброшенных коридоров, о которых ходили недобрые слухи, но ни Маниус, ни его верноподданные не верили плутающим в народе поверьям. Ход был длинным, петляющим, но не путанным, и безопасным. Мастера древности постарались на славу — крепкие, выложенные камнем стены и потолок не обсыпались, не проваливался пол под ногами, не шатались ступени. Видимо, важным был этот ход когда-то. Это предположение оправдалось, когда исследователи на втором часу наткнулись на выход — далеко от города, в холмах. Как звери, они вылезли из норы, осмотрелись и поразились, увидев, каким маленьким показался могущественный Аборн. Этот ход использовался для бегства и тщательно ото всех скрывался. Так тщательно, что о нем, в конце концов, позабыли.

Под угрозой смерти, Маниус приказал своим людям молчать. Теперь найденный лаз был его единственной возможностью незаметным ускользнуть из Аборна.

Сумерки верно служили Маниусу, избавив его от необходимости зажигать факел. Бывший советник подбежал к колодцу, осторожно, опасаясь губительного разочарования, провел ладонью по каменной крышке, шумно, от облегчения выдохнул, когда ощутил под пальцами спасительную пустоту. Крышка оказалась сдвинута, не полностью, ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было пролезть. На краю колодца лежала толстая, крепкая веревка. Один конец ее поласкался в непроглядной пустоте, другой был накрепко привязан к стволу растущего возле старого, ветвистого дерева. К побегу все подготовили, как и было оговорено.

— Слава Совету! — Раздался осторожный полушепот, но даже он заставил Маниуса вздрогнуть. Нервы, как бы тренированы они не были, не выдерживали напряжения. Но в говорившем Маниус узнал своего слугу.

— Совет умер, — ответил он бесстрастно.

Пароль сошелся. Слуга вышел из древесной тени, приблизился к своему господину.

— Все тихо? — быстро спросил Маниус.

— Ни шороха. Пока ждал вас, прошел лишь вечерний караул, но и тот стороной.

— Отлично. Сделаешь, что должен, и со всех ног отсюда, чтобы никто, ничего не пронюхал, понял?

— Конечно, господин. У меня есть свидетели, что на сегодня вы меня отпустили, и я гулял весь вечер у Билара.

— Отлично, — Маниус ухватился за веревку и спрыгнул в колодец.

Его руки уже отвыкли от мозолей, Маниус чувствовал каждый виток скрученной веревки, но ему не было дела до боли. Быстро пропуская ее через ладони, контролируя скорость и равновесие ногами, он спустился в самый низ, и спрыгнул. Под подошвами продавилась мягкая земля, и холод тянувшийся от стен, защекотал кожу под тонкой одеждой.