Лиса в курятнике - Демина Карина - Страница 76

И только теперь Лизавета поняла, что синие платья с этими вот квадратными пуговицами достались всем. В них сидела и мрачная Залесская, которая привыкла выделяться, а ныне и броши не заколола, и Одовецкая, крутившая пуговичку с презадумчивым видом, и Таровицкая. Что характерно, на последней платье удивительным образом гляделось легкомысленным.

Лизавета моргнула.

Но девиц в синих нарядах меньше не стало. Воротнички, каблучки… когда сказано было, что Ламанова конкурсантками займется, Лизавета, честно, думала об ином, но… вот такое… они на институток похожи. И кажется, эта мысль пришла в голову не только ей.

— А… — Лизавета потерла висок. — Что происходит?

— Ничего. — Таровицкая ковыряла остывшую овсянку. — Просто кто-то решил, что выделяться надо не нарядами…

Принимали их в личных покоях ее императорского величества, в кабинете императрицы, комнате преогромной, на четыре окна, три из которых выходили на дворцовую площадь. Стены и мягкая мебель здесь были крыты светло-голубой дама с белыми узорами, отчего комната казалась еще более светлой и просторной. Задняя часть ее имела полукруглую форму, равно как и огромный диван, вытянувшийся вдоль нее. На диване и устроилась императрица, казавшаяся еще более хрупкой, чем при первой встрече. Окруженная фрейлинами и придворными дамами, она удивительным образом умудрялась не потеряться в пестрой толпе их. И смотрела, казалось, прямо в душу… то есть казалось так наверняка не одной Лизавете, потому как кто-то рядышком вздохнул, кто-то ойкнул, но чувств лишаться не стал, что было весьма благоразумно.

— Присаживайтесь, девушки, — императрица указала на стулья и стульчики, креслица и табуретки, обтянутые все той же тканью, расставленные вольно, — и чувствуйте себя свободно… в конце концов, мы с вами делаем одно дело. Заботимся о нашем народе.

— Как же, — прошептал кто-то за Лизаветиной спиной. — Заботится она… только и думает, как извести.

Лизавета обернулась, но… девицы показались вдруг ей совершенно одинаковыми. Блондинки ли, брюнетки ли, худые или полнотелые… бледные, румяные… разные, но все одно одинаковые.

— Не стой! — Таровицкая потянула ее за собой. — Идем… и бояться нечего. Батюшка говорил, что императрица справедлива, а мы ничего дурного не делали…

Оно-то так, но…

Неспокойно как-то, и вовсе не из-за доклада, к которому Лизавета подобрала с дюжину снимков, однако теперь маялась, стоит ли показывать их. А если и стоит, то сыщется ли экран подходящий? Или же… у нее сил немного, но простую иллюзию на поверхности растянуть хватит. Если, конечно, не сильно тянуть…

Девицы рассаживались.

Перешептывались.

Императрица пила чай, а придворные дамы помалкивали, и чудилось в том нечто… неприятное? Или просто место это Лизавету смущает. Колонны вон беломраморные. Потолки с золочением. Люстра преогромная, на цепях свисающая, а к ней — с полдюжины высоких чаш, над которыми тускло переливалось пламя.

И пусть светло было в кабинете, ибо день выдался ясным, но рожки горели.

Или показалось?

— Полагаю, начнем мы по порядку, — выступила Анна Павловна, раскрывая давешний блокнот. — У вас четверть часа на доклад и предложения. После, если дамы пожелают, вам зададут вопросы. Мы надеемся, что сегодняшняя встреча пройдет…

А еще муха жужжала.

Где-то вот близенько, может быть, над головой Лизаветы, и главное, что этак громко, с назойливостью, жужжанием своим зело мешая слушать речь статс-дамы. Лизавета поискала треклятую муху глазами, но…

Все блестело, сияло и напрочь отрицало самой возможности проникновения мухи в святая святых.

— А потому, прошу…

Муха села на коленку. Лизаветину, само собой. Была она черна и толста, отъелась на императорских харчах. Застывши ненадолго, муха поползла по платью, будто выбирая местечко поудобней. И Лизавета со странным, мучительным удовольствием следила за мухою.

— …И таким образом, — бодрый голосок Белыниной отвлек и муху спугнул, — мы с удовольствием отмечаем, что приют содержится в отличном состоянии. А если и нуждается в чем, так в новых молитвенниках, на которые мы пожертвовали…

Лизавета с трудом сдержала зевок.

Бессонная ночь решила сказаться в самый неподходящий момент, а может, виной тому было зелье Одовецкой, которая, кажется, сама подремывала, пусть и с широко раскрытыми глазами. Таровицкая оперлась локотком на резной подлокотник, подперла кулачком голову и смотрела… кажется, на муху, которая теперь ползла по белому цветочному узору на стене.

— Стало быть, молитвенники? — уточнила Анна Павловна.

— И еще жития святых, — девица в синем — так и хотелось сказать, что форменном, — платье потупилась, добавляя: — Жизнеописания святых действуют весьма вдохновляюще на юные умы.

— А… простите, — фрейлина в сером наряде привстала, — вы уверены, что иных книг им не нужно? Какие науки им вообще преподают?

Лизавета не без труда подавила зевок.

Не спать.

Позор будет, если она вот так… а если это нарочно? Еще одно престранное испытание? И тогда надобно за мухой следить. Пусть летает, жужжит… мешает сосредоточиться на чужих голосах.

ГЛАВА 40

Девицу звали Аграфеной, и происходила она из рода не то чтобы древнего, но весьма уважаемого, многочисленного и славящегося плодовитостью женщин. У самой Аграфены имелось семь сестер, к счастью, возраста слишком юного, чтобы позволить им участие в конкурсе.

— Как же так, как же так… — Батюшка, барон Буторин, человек пухленький, сдобный и вида совершенно безобидного, всплескивал ручонками, и перстенечки на них посверкивали, словно каменья готовы были вот-вот расплакаться. — Фенушка была такой… такой разумницей…

Матушка, почтенная Белена Макаровна, тихо вытирала платочком слезы, правда, умудряясь при том не повредить толстый слой пудры. Лицо ее, округлое, как у супруга, меж тем почти не выражало эмоций. И лишь пальчики, сжимавшие платок, слегка подрагивали.

— Помолчи, — велела она, и Степан Степанович покорно замолк, позволяя себе лишь вздыхать кротко. — Что случилось? Фенечка была здорова…

— Убийство. — Димитрий потер покрасневшие глаза. Спать хотелось со страшной силой, но он не мог позволить себе отдых.

Не сейчас.

— И кто посмел? — голос почтенной баронессы, матери семейства, женщины, несомненно, величайших достоинств, о которых ему уже доложили, звучал холодно.

— Пока… неизвестно. Но мы выясним, — пообещал Димитрий. — Я лично занимаюсь этим делом.

— Вам бы выспаться, — она, большую часть жизни своей проведшая в провинции, управляя преогромным поместьем, не испытывала ни малейшего пиетета пред титулами и личностями, — а после уж искать… поверьте моему опыту, с усталости человек дуреет и слепнет.

— Беленушка…

— А ты помолчи… не мешайся… иди вон к девочкам, они беспокоятся. И скажи, чтоб собираться начинали. Тут нам делать нечего.

Как ни странно, Буторин подчинился. А Белена Макаровна лишь тяжко вздохнула:

— Он хороший… девочек любит. И меня тоже. Только слабый, ну да я сильная… а так… не игрок, не пьянчуга. За птичками вот наблюдает.

— За какими?

— За всякими. Биноклю купил. Бывает, встанет на заре и давай по полям ходить. Крестьяне сперва-то пугались, а после ничего, попривыкли. Блажит себе, и ладно… вон атласу издать думает, о птицах нашей земли. Я и денег дам. Все лучше, чем в карты просадит. Так что вы меня спрашивайте, я отвечу, что знаю.

— А что вы знаете?

И Белена Макаровна призадумалась, правда, ненадолго. Она вздохнула, платочек отложила и вынуждена была при знать:

— Немного… понимаете, Фенечка в отца пошла. Вроде и разумница, а замечтается… придумает себе чего-то там… я-то, признаюсь, надеялась, что подрастет, повзрослеет, детки пойдут, тут то и мечтательность повыведется… а пока… почему б и нет? Она, как про конкурсу эту услышала, прямо покой потеряла…

— За царевича замуж выйти хотела?

— Не то чтобы за царевича… вы поймите, мы в провинции живем, тихо, мирно. Ладно. Только там все свои, с юных лет знакомые. Я ей и говорила, чтоб пригляделась, а ей нехороши. Тот сутулится. Другой говорить красиво не научен. Третий и вовсе больше про коров думает, нежели про любовь. Ей-то казалось, что любовь с коровами никак не совместимо.