Лиса в курятнике - Демина Карина - Страница 33

Нет птицы.

Есть девушка, пусть и несколько странноватая. Сейчас ее инаковость, как никогда, бросалась в глаза. Узкое, вытянутое лицо, чересчур высокий лоб, раскосые, приподнятые к вискам глаза. И резковатая линия губ…

— От тебя тоже смертью веет, — миролюбиво заметила княжна Вышнята, касаясь Лизаветиных волос. — Я ее чувствую, как мама. Твоя тоже ушла.

— Ушла, — не стала спорить Лизавета.

— И ты горюешь… ваши слезы их держат.

— Кого?

— Души… моя мать… мне ее тоже не хватает. Но я помню, что она говорила. И не только говорила… она взяла меня… однажды… провела Призрачным путем… потом, когда мой срок наступит, я вновь им пройду. В смерти нет ничего страшного.

Да, она определенно не знала, что девицам брачного возраста следует говорить о погоде, музыке и поэзии, но уж никак не о смерти.

— Послушай… — Лизавета подавила вздох: вот теперь еще с этой… непонятной возиться, — ты как здесь оказалась?

Насколько Лизавета знала, княжеские покои находились в другом крыле.

— Пришла.

Логично.

— Зачем?

— Умер кто-то… ему было плохо. Больно. Он потерял путь, а я могла открыть. Только, — она нахмурилась, — здесь никого.

И вот сказанное Лизавете очень не понравилось. Почему-то и мысли не возникло, что Снежка ошиблась. Если убили, то…

— А… — она запнулась, — скажи, а призраков ты тоже чувствуешь?

Снежка рассеянно кивнула:

— К тебе приходил… за тебя зацепился. Злой. Ему надо открыть путь…

— Вот за этим ты и вышла.

— Я могу.

И Снежка сделала шаг. Остановилась, глядя на плиты. Указала пальцами:

— Здесь… здесь кто-то умер…

А Лизавета не удивилась, увидев у темной колонны лепесток розы.

ГЛАВА 17

Стрежницкий перечитывал информацию. Была у него дурная привычка, донельзя раздражавшая начальство, сперва знакомиться с объектом, а уж после изучать собранное другими. Мол, только так он может составить верное представление.

И в большинстве случаев представление составлялось без особого труда, но тут…

Смерть родителей.

Уход из университета, где девицу помнили и отзывались о ней весьма тепло.

Умна.

Старательна.

Не лишена таланта… ей бы подучиться еще годик-другой, и стало бы на одного приличного артефактора цветочника больше, а она… Почему? Хотя ясно — две сестры… и неясно. Большинство знакомых Стрежницкому особ о сестрах бы позаботились, передав их на попечение государства, но собственный шанс в жизни упускать…

Чего ради?

— Барин, а барин, — провинившийся Михасик старательно изображал смирение. В деревню ему не больно-то хотелось, ибо у матушки Стрежницкого имелось просто-таки непреодолимое желание женить если не упрямого сына, то хотя бы верного его помощника. В целом женщина весьма здравомыслящая, Анастасия Егорьевна пребывала в престранном убеждении, что именно женитьба способна изменить мужчину. И мысль эта не давала ей покоя.

— Передашь матушке, что супругу я себе подыщу… — Стрежницкий почесал ухо. — Может, даже скоро…

— Эту, что ль? — Михасик замер, прижавши руки к груди. Весь вид его выражал недоумение этаким престранным выбором. И неодобрение. Пожалуй, лишь он и мог выразить Стрежницкому это самое неодобрение, не боясь получить в ухо.

— Может быть… может быть…

Стрежницкий закрыл глаза.

Рыжая была…

Была и была.

Не сказать чтобы красавица, встречались на его пути девки куда более яркие. А эта… курносенькая, живенькая…

Миленькая.

Да, пожалуй, что именно так. Миленькая… такая матушке понравится.

Если молчать будет… потому как ее речи совершенно не соответствовали образу. Девицам надлежит быть скромными, слегка манерными и очаровательно беззащитными.

— Барин… — Михасик вздохнул, и Стрежницкий, отложив бумаги, вздохнул тоже. Жениться не хотелось совершенно, впрочем, как и расстраивать матушку, которая опять сляжет. И пусть знать он будет, что все ее болезни большею частью придумка, бездельем вызванная, но…

— Может, еще какую присмотрю.

— Зачем?

— Матушка не молодеет. Да и я… — Стрежницкий махнул, и Михасик устроился на стуле, вытянул длинные ноги, руки на животе сцепил. — Все равно жениться придется…

— Зачем?

— Это тебе незачем… вот скажи, я тебе мало плачу?

— Не обижаете, барин.

— Или кормлю плохо? На одежу не выдаю?

— Барин!

— Так отчего мне опять сказали, что ты казакам задолжал? Двадцать рублей, Михасик! Двадцать…

— Так… — он слегка смутился, точнее, сделал вид, что смущается, — слаб человек, барин… а уж такой, как я… они предложили картишки раскинуть, я и не устоял… только, барин, вы не серчайте… я тут кой-чего слышал, пока игрались… оно не мне говорили, только… играли-то на царской половине…

— Надеюсь, ты там ничего не спер?

— Обижаете, барин!

Не обижает, скорее несколько сомневается в наличии здравого смысла. Все ж порой Михасик в любви своей ко всему блестящему вовсе терял чувство меры. А на царской половине блестящего было много.

— Так… — Михасик заерзал под холодным взглядом, — я ж никогда… я ж понимание имею… я бы вас ни за что…

Стрежницкий вздохнул: специально-то Михасик, конечно, не предаст. Вернее человека не сыскать, и тот шрам звездочкой на груди — наилучшее тому доказательство. Ведь мог отойти, мог сделать вид, что вовсе не знаком с барином… а он остался.

И от пули заслонил.

И позже, когда вдвоем в яме лежали, кровью захлебывался, а приговаривал, что, мол, Бог не попустит такого… позже Стрежницкий понял, что Бог-то как раз попускает многое.

— Слышал я, как один казак другому кинул, мол, пришла пора выбирать…

Казак?

Плохо… в казаки брали далеко не всех. Самых ярых, самых преданных. И клятва на них лежала оковами, а тут… надо будет доложиться.

— И сказал навроде как в шутку… что, мол, промедлишь, и все золото медью обернется… я ж тихонечко сидел… а этот, как вышел, прямо зыркнул…

— Когда это было?

— Так… седни и было. — Михасик поскреб темные патлы. — Вы б, может, тоже… матушку проведали, а, барин?

Голос его звучал жалобно, надтреснуто. И он, любивший показать прочим свою лихость, живо помнил, как оно было…

Звон битого стекла. Камни в гостиной. Матушка растерянная… отец держит щит… требует уходить, а матушка стоит и плачет.

Уводили ее за руки.

И устроили в охотничьем отцовском домике, посчитав, что до него мятежники не доберутся. Что тогда Стрежницкий о мятежах знал? Только что случаются они.

Как гроза.

Или засуха там… он, мальчишка, был беспечен, и чудо, что матушка сумела взять себя в руки, вспомнить, что она не просто урожденная княжна, а и магичка не из слабых.

В той яме, куда их кинули живыми, было холодно.

Почему-то именно холод Стрежницкий запомнил.

Не землю, которую кидали на плечи, не камни… камень рассадил кожу на голове, и мир потемнел. А когда сознание вернулось, то было холодно. И Михасик еще шептал, что выберутся… непременно выберутся…

Им тогда повезло несказанно.

И пуля, застрявшая в Михасиковой груди, не добралась до сердца его. И камень голову не проломил. И те, кто поймал их, глупых подростков, решивших заглянуть в деревню, где они бывали частенько, не стали добивать сразу.

Кинули в ямину.

Землей присыпали… собакам — собачья смерть, так сказали.

А матушка взяла себя в руки. Опомнилась. Вышла и…

— Нет. — Он покачал головой. — Если и вправду смута затевается, отсидеться не позволят. Найдут… а тут… — Стрежницкий нехорошо так усмехнулся: — За батюшку я еще не рассчитался…

— Эх, барин…

— А ты не вздыхай. Опишешь мне подробно этого казака… и чтоб я тебя тут не видел.

Ибо если Михасик казака видел, то и тот наверняка Михасика заприметил. Может, конечно, и не рискнет руки марать, решит, что не будет беды: репутация у Михасика определенная имеется. Дурачком его полагают, балаболом никчемным, да и он сам порой заигрывается.