Наследие джиннов - Гамильтон Элвин - Страница 6

Я протиснулась мимо Джираза, который надевал спецовку, почёсывая почти заживший шрам на груди. Пару месяцев назад его обожгло, когда из топки неожиданно выплеснулся огонь. Повезло — всего лишь заработок за несколько недель потерял, а мог бы и с жизнью расстаться.

На кухне я деловито схватила с верхней полки жестянку с кофе. Она уже была совсем лёгкой, чему способствовали и подмешанные опилки. Желудок привычно скрутило. Дела идут плохо: голодуха. Впрочем, они всегда идут неважно, и всё хуже и хуже.

— Фарра! — раздражённо окликнул старшую жену дядюшка Азид. — Где кофе?

Сонно потирая лицо, он заглянул на кухню. Младшая жена Нида плелась позади, глаза в пол, руки сложены на раздувшемся животе. Я поспешно отвернулась, чтобы не встречаться с раздевающим дядюшкиным взглядом.

В душе всколыхнулось отчаяние. Нет, я здесь ни за что не останусь, пускай мешочек с накоплениями, примотанный к телу, и опустел изрядно за прошедшую ночь.

— Дай сюда! — Тётушка Фарра выхватила у меня жестянку, другой рукой отвесив крепкий подзатыльник. — Тебе что было сказано? Живо беги открывай лавку!

— Сказано? — иронически повторила я, уворачиваясь от новой затрещины. В лавку так в лавку, чем дальше от дома с дядиными взглядами, тем лучше. — Скорее уж крикнуто… — Всё равно трёпки не миновать, так хоть выскажусь. — Тебя весь посёлок слышит!

Дверь захлопнулась за моей спиной, я протопала по крыльцу и побежала по улице, радуясь тому, что тётушкины угрозы становятся всё тише с каждым шагом.

Лавка у дяди Азида находилась на другом конце Пыль-Тропы, то есть примерно в двух с половиной сотнях шагов. Наша единственная улица по утрам не выглядела пустынной: мужчины тащились на фабрику, а женщины и старики — в молельный дом, пока солнце не выжгло остатки ночной прохлады. Привычная картинка, опостылевшая до тошноты. Этот посёлок стоило бы расстрелять из одного милосердия. Железо из горных копей больше не идёт, а буракки не попадался уже долгие годы. Простые лошади на продажу ещё остались, но это мизер.

В Пыль-Тропе мне нравилось только одно — бескрайние просторы вокруг. Оставив позади унылые домишки с тёмными провалами окон, можно было скакать часами, не встретив ничего, кроме песка и редких кустиков. Теперь это отнюдь не играло мне на руку, но в детстве позволяло хоть ненадолго сбежать от пьяных выкриков отца, обзывавшего мою мать подстилкой для чужаков, неспособной родить ему сына. В песках никто не мог видеть, как девочка палит из краденого револьвера, не жалея истёртых пальцев и воображая мишень стопкой в дрожащей руке жалкого выпивохи.

Дальше всего мне удавалось сбежать, хоть и мысленно, когда мать рассказывала мне на ночь истории про Изман — само собой, втайне от отца. Ах, Изман… Город тысячи золотых куполов и башен, стирающих синеву с небес, и тысяч сказок о многих тысячах людей. Там женщина могла принадлежать одной себе в окружении бессчётных возможностей, которые поджидали на каждом углу. Мать рассказывала о принцессе Хаве, которая своим пением призвала рассвет раньше срока, чтобы отогнать от города кошмарных ночных чудищ, и о безымянной купеческой дочери, выманившей драгоценности у самого султана, когда разорился её отец. А ещё мать читала мне письма от своей сестры Сафии.

Сафия была единственной на моей памяти, кому удалось выбраться из Пыль-Тропы. Сбежав накануне того дня, когда её хотели выдать замуж, она добралась до Измана. Письма приходили со случайными караванами и описывали чудеса большого города, большого мира и лучшей жизни, и тогда мать принималась за свои истории и делилась мечтами уехать когда-нибудь к сестре вместе со мной.

Разговорам настал конец в самый жаркий день, какой только помнили обитатели Пыль-Тропы… А может, он и запомнился из-за того, что случилось. Я тогда пряталась в песках — так далеко, как могла убежать, не теряя из виду дома. Шесть бутылок, выставленных в ряд на солнце, отбрасывали слепящие блики, и приходилось щуриться, несмотря на куфию и шляпу, надвинутую на глаза. Помню, как прицелилась в очередной раз, прихлопнула муху на шее и вдруг услышала три далёких выстрела. У нас в Захолустье это не редкость, так что я не беспокоилась особо, но потом заметила над крышей клубы дыма и кинулась в посёлок со всех ног.

Наш дом был охвачен пламенем. Позже мне сказали, что мать три раза выстрелила отцу в живот, а затем устроила пожар, но в ту минуту, когда наружу выволокли его тело, я ощутила лишь облегчение. Он даже не был мне родным отцом. Помню, как мать рванулась ко мне, но её оттащили. А ещё — как в ушах зазвенело от собственного крика, когда её шею захлестнула петля. Вот тогда-то мечты о большом мире, о котором она рассказывала, и перестали быть для меня просто мечтами.

Успев пробежать лишь половину улицы, я заметила растущую толпу на пустыре за молельным домом, где когда-то стоял отцовский, потом сгоревший. Среди голов мелькнул прилизанный пробор Тамида, и я протолкалась к приятелю. Это было нетрудно: люди его сторонились, словно боялись заразиться хромотой.

— На что глазеем? — Вместо костыля я подала ему руку.

Костыль у него был, но в очередной раз стал коротковат — Тамид быстро рос, и новые приходилось заказывать часто.

— А на что похоже, по-твоему? — хохотнул он.

И я шутливо высунула язык.

Костыль он передал Хайфе, единственной служанке во всём посёлке. Кроме семьи Тамида, никто не мог позволить себе покупать еду да ещё платить кому-то за стряпню. Рядом с другими Тамид казался бледной немочью, но теперь хотя бы опирался на меня и его длинная тощая фигура не казалась такой сгорбленной.

Солнце над горизонтом уже слепило глаза, и сперва я ничего не разглядела, если не считать почерневших от копоти кирпичных стен оружейной фабрики на окраине посёлка. Чтобы её обслуживать, наша дыра, собственно говоря, и существовала. Лишь потом мне удалось уловить солнечные блики на полированном металле.

С дальних холмов спускалась армия султана. Солдаты двигались колонной по трое в ряд. Куфии на их головах отливали золотом, белые шаровары заправлены в сапоги, мундиры с золотым шитьём перепоясаны широким кушаком, за который заткнуты сабля и револьвер. Отряд приближался медленно, но неотвратимо — как всегда.

Одно хорошо: среди белой с золотом военной формы сегодня не мелькали голубые мундиры галанов. Конечно, и армия султана не подарок, но они хотя бы свои, а галаны — чужаки, по-настоящему опасные.

Вообще-то по части политики и истории трудно полагаться на слухи. Насколько приходилось слышать мне, лет двадцать назад наш высокочтимый султан Оман решил, что сможет править Мираджем лучше, чем его отец, и заключил тайный союз с галанами. Чужеземцы убили старого султана и всех противников молодого, а взамен Оман позволил им встать лагерем в его владениях и получать наше оружие, чтобы вести свои войны за морем.

— Не рановато ли они вернулись из Садзи? — Я прищурилась, пытаясь пересчитать солдат. Похоже, отряд меньше обычного.

— Ты разве не слыхала? — удивился Тамид. — Вчера вечером сгорело дотла стрельбище в Шалмане. — Моё лицо застыло, но приятель вроде бы ничего не заметил. — Какой-то бунт. Отец сказал, видели людей принца Ахмеда. Солдаты спускаются с гор, чтобы навести порядок.

— Чтобы повесить пьяниц и игроков, ты хочешь сказать.

Армия султана прошла через Пыль-Тропу всего несколько дней назад, направляясь к железным копям в Садзи. Очевидно, власти решили разобраться, можно ли там возобновить работу. Принимать военных снова так скоро не хотелось. Обычно они являлись каждые три месяца, чтобы забрать с фабрики готовую партию оружия и доставить галанам.

— Шалман всегда был гнездом порока, — праведно поджал губы Тамид, — вот и получил своё. Как раз сегодня на рассвете я читал про город золота Абадден. (Мой друг имел обыкновение зачитывать святые книги до дыр и мог бы, наверное, проповедовать не хуже самого священника.) Богатство отвратило его жителей от Всевышнего, и он послал джиннов очистить город бездымным огнём.