Наследие джиннов - Гамильтон Элвин - Страница 21

С другой стороны, соотечественников Жиня тоже можно понять — кому охота оказаться в положении Мираджа?

Жинь поправил воротник.

— Галанов тысячу лет сдерживали соседи. Но мечи против магии — это одно, и совсем другое дело — огнестрельное оружие. Бессмертным грозит беда повсюду, как в них ни верь.

— А как веришь ты?

— Я верю, что деньги и оружие в наши дни сильнее магии.

— Тогда почему не живёшь в своей Сичани в доме с мягкими коврами и пятью жёнами, а взрываешь фабрики в какой-то глуши?

— С пятью? — фыркнул он, едва не поперхнувшись глотком воды. — Нет, столько мне не потянуть. — Я выжидающе молчала, уже зная, что рано или поздно он ответит. — Думаю, и древних, и смертных создала сама природа, только везде по-разному. В зелёных лесах Запада магия растёт из земли, на заснеженном Севере выцарапывается из толщи льда, а здесь пылает огнём в горячих песках. Всему своё место: рыбам — море, руххам — горные вершины, а девушкам с солнечной кожей и верным глазом — пустыня, где слабые не выживают. — Он быстро отвёл от меня взгляд. — А вот мой братец сказал бы тебе, что все древние просто разные земные проявления единого Творца, — так считают новые философы.

— У тебя есть брат? — В его глазах мелькнуло смущение — понял, что проговорился. — Где он сейчас?

Жинь встал, отряхивая с рук песок.

— Ладно, посплю, пожалуй, раз уж ты согласна подежурить.

Глава 13

Пустыня уже надоела: полтора месяца один песок и раскалённая синева над головой. Ступни ног превратились в сплошные мозоли на месте вздутых пузырей, сменявших друг друга. Однако внутри меня всё радостно бурлило. Вечно подавляемая мечта всей жизни наконец сбывалась: я снова была на пути в Изман.

По ночам, когда лагерь спал, я снимала душную куфию и наслаждалась прохладным воздухом, сидя бок о бок с Жинем, пока усталость не заставляла прилечь перед собственным дежурством.

Он учил меня словам чужих языков, которые узнал в дальних плаваниях, и к концу месяца я уже умела ругаться по-сичаньски, альбийски и галански. Показал и как сломал тогда запястье пьянице Дахмаду — этот приём он перенял у джарпурского моряка в альбийском порту. Рассказал даже про мираджийскую девицу, сломавшую ему когда-то нос, который затем вправил брат.

О брате он проговаривался, всякий раз смущаясь, но о заморских краях и своих приключениях болтал охотно, и мне уже не терпелось увидеть золотые дворцы Амонпура и ощутить покачивание палубы под ногами. Я выросла на историях матери про Изман, но мир оказался куда больше, чем она рассказывала.

Пустыня заканчивалась, идти оставалось всего день-другой, и впереди уже маячили неясные контуры гор, совсем непохожие на привычные барханы.

— Там Страна дэвов, — показал Жинь, сидя у костра, — сплошные скалы и пропасти до самой западной границы Мираджа. Говорят, землю так изуродовали, когда бились с Разрушительницей ещё до сотворения первых людей.

— Ну и драка была, должно быть! — покачала я головой, вглядываясь в ночь. Песчаные волны серебрились в голубоватом сиянии, и, если бы не россыпи звёзд, трудно было бы отличить землю от неба. — Второй месяц идём, даже созвездия сдвинулись.

— Капитан, с которым я плавал, умел прокладывать курс по звёздам.

— Зачем тебе тогда сломанный компас? — хмыкнула я. Жинь лишь неопределённо дёрнул щекой, как всегда. — Подежурить за тебя? — Так у нас сложилось с самой первой ночи.

— Поражаюсь я тебе. — Помолчав, он устало потёр щёку. — Эта пустыня даже любого мужчину вымотает.

— Я не мужчина и, потом, предложила только из вежливости, так что… — Я вскочила на ноги.

— Нет, погоди! — Чужак удержал меня за ладонь и дёрнул, усаживая снова. — Извини, я просто не могу уже больше… этот песок везде…

— Ну а мне не привыкать. — Я перевела взгляд на волны барханов, уходящие к тёмным вершинам на горизонте. — Песок давно въелся мне в душу.

— И в кожу. — Жинь вдруг протянул руку и, прежде чем я успела отстраниться, приложил тёплую, чуть шершавую ладонь к моей щеке и провёл большим пальцем по скуле, счищая налипший песок. Я вздрогнула, по спине побежали мурашки. — Амани… — произнёс он, не убирая руки, — когда мы доберёмся до Дассамы, тебе придётся быть особенно осторожной. Там уже долгие годы стоит галанский гарнизон, в оазисе их чуть ли не больше, чем мираджийцев.

— Разве я бываю неосторожна? — Я шутливо приподняла брови, по-прежнему остро ощущая его прикосновение.

— Никогда не бываешь! — усмехнулся он и снова провёл пальцем по щеке, пристально глядя в моё лицо, словно стараясь запомнить. — Вот сейчас увидит нас кто-нибудь — и пропал весь маскарад. — Он погладил моё лицо ладонью, и у меня перехватило дыхание.

— Ты бы сам сейчас подумал об осторожности! — напомнила я. Жинь уронил руку, и прохладное дуновение ночного ветерка отозвалось болью пустоты. — И потом, ты же будешь со мной… Какие заботы у Атийи, когда рядом Сахр?

Чужеземец даже не улыбнулся. Я уже успела привыкнуть — значит, что-то скрывает. Внезапно меня пронзило осознание скорой разлуки. Конечно, тётушка Сафия — родная кровь, но Жиня я близко узнала и не хотела расставаться. Его рассказы приоткрывали передо мной огромный мир, чужие страны, в которых так хотелось побывать. Вот бы он взял меня с собой! Однако время нашего общения подходило к концу.

При первом свете утра горные вершины стали казаться ещё ближе. Грудь сдавило от нетерпеливого ожидания. Впереди Дассама, конец пустыни и первый очаг цивилизации за много-много дней.

В караване кочевников, так размеренно и неторопливо двигавшемся до сих пор, чувствовалось непривычное оживление. Детишки сновали взад и вперёд вдоль вереницы навьюченных верблюдов, пытаясь обратить на себя внимание взрослых и выклянчить мелкую монетку для базара, а те громко предвкушали долгий отдых и прохладные напитки. Бабушка Изра упрекала Парвиза за скупость: в этот раз провизии едва хватило на переход, придётся первым делом пополнять запасы.

— Когда мы придём в Дассаму, — шумно вздохнул маленький Фахим, двоюродный брат Ясмин, свесив голову и болтая на ходу руками, как тряпичная кукла, — я отброшу ноги и куплю себе новые, не такие побитые.

— А я, — подхватила игру его младшая сестрица, — проглочу сразу сотню медовых лепёшек!

— Целую сотню?! — шутливо вытаращила глаза Ясмин. — Где же ты найдёшь для них место после сотни жареных цыплят и горы фиников?

Я слушала их, тщетно пытаясь унять урчание в желудке.

— А ты, Алидад? — весело повернулась ко мне Ясмин. — Чем собираешься заняться в Дассаме?

По правде говоря, я мечтала первым делом пойти в баню и отмокать в воде до тех пор, пока грязь с моего тела не превратит её в маленькое Песчаное море. Только вот как при этом сохранить свой секрет? Впрочем, здесь, у края пустыни, мои мысли куда больше занимал Изман.

Мать столько твердила о бегстве к сестре в столицу, что у нас дома это стало своего рода молитвой — когда отец не слышал, конечно. Однако теперь уже я не была уверена, что хочу туда. А может, и прежде не так уж сильно хотела, да и мать говорила об этом больше для собственного успокоения, иначе жить было бы совсем невмоготу.

Тётушка Сафия могла оказаться ничем не лучше Фарры, а если и лучше, то с какой стати мне вновь позволять кому-то распоряжаться моей жизнью? Стоит ли ради этого терять Жиня?

Поглощённая своими мыслями, я смотрела ему в спину и не сразу осознала, что передние верблюды почему-то остановились.

— Что случилось? — заволновалась Ясмин, удерживая Фахима за плечо и не давая убежать вперёд.

Караванщики тревожно загомонили, люди вытягивали шеи, заслоняясь ладонями от заходящего солнца и стараясь рассмотреть, что помешало движению. Без приказа погонщики с места не трогались, а верблюды, пользуясь случаем, устало опустились на колени.

Охранники были свободнее в своих передвижениях, и я кинулась догонять Жиня, который уже взобрался на пологий песчаный холм и осматривался, спустив куфию с лица. Парвиз стоял рядом на гребне дюны.