Машина пробуждения - Эдисон Дэвид - Страница 113

За импровизированным алтарем в виде каменной насыпи, к которому направилась Алуэтт, шея не заканчивалась, но тянулась на многие мили, и огромную, будто целый континент, голову зверя, который и был этим миром, окутывала пелена облаков. Как выглядит животное со стороны, Купер мог лишь фантазировать, ведь им настолько завладели головокружение и благоговение, что он не осмеливался попытаться отправить свое зрение в заоблачные глубины. Алуэтт остановилась возле драккара, построенного из какой-то темной древесины и хотя и парящего в воздухе, но привязанного к насыпи из скрепленных глиной камней. На палубе лежало прикрытое красным саваном тело безымянной Первой, питавшей машину Смерти со времен, когда человечества и в помине еще не было. Как ни удивительно, но здесь, на фоне бесконечных волн моря Памяти о Небесах, она казалась куда более огромной, нежели тогда, в той золотой сфере.

Прама стояла на каменном возвышении, окруженная облаченными в платиновую броню преторианцами; металл их доспехов был начищен так, что едва не излучал собственный свет. Солнце приглушило сияние княгини и обнажило бы ее тело, не прикрой ее стражники льняными одеяниями, скрывшими крылья-плавники и развевавшимися на порывистом ветру. Ее руки и голова остались открытыми, и собравшаяся публика ничего не могла с собой поделать и разглядывала эту ее голову, так похожую на шлемы ее охранников. Она казалась ожившей реликвией, и, очутившись рядом с ней, ты будто бы переносился на миллионы лет в прошлое.

Человек, приблизившийся к Куперу, казался скукожившимся под давлением окружающей обстановки – вот насколько были важны домашние стены для хорошего самочувствия Тэма. На солнце лицо его выглядело не столько хитрым, сколько просто привлекательным, зато рыжеватокаштановые волосы и выступающий нос придавали еще больше сходства с лисой, чем прежде. Он был одет в изящный серый камзол со светло-коричневой горжеткой и выжидающе смотрел на Купера.

– И что на сей раз, юный Тэм Лин? – поинтересовался тот, затеняя лицо ладонью, чтобы посмотреть в глаза помощнику маркизы.

– Я, мать твою, свободен, – интонации Тэма были ворчливыми, но при этом он улыбался.

– Не боишься, что Лалловё за тобой вернется? – Купер не сдержался и спроецировал на собеседника собственные тревоги. Хотя, если подумать, они у них с Тэмом должны быть общими.

– Нет. Я не настолько важен. – Слуга фей отбросил с глаз прядь волос. – Чего не могу сказать о тебе.

– Это точно. Я до сих пор чувствую свой палец в ее теле. И это настолько отвратительно, что дальше уже некуда.

Тэм посмотрел на собственный мизинец так, словно бы тот был чем-то вроде оберега от превратностей судьбы.

– Купер, однажды так или иначе она…

– Да, знаю. Мне крышка.

Тэм скривился:

– Я бы посоветовал тебе свести счеты с жизнью, чтобы разорвать эту связь и прикончить палец, да только Шестой Серебряный, невзирая ни на что, сохранит твой мизинец для Лалловё. Сочувствую.

Купер согласился, а затем кивнул в сторону Эшера, Сесстри, Алуэтт и Прамы, дружелюбно помахал Пурити и Кайену и, пожав плечами, посмотрел туда, где стоял совершенно потерянный Окснард.

– Зато у меня есть те, кто сможет прикрыть спину. А вместе с ними и куда более серьезные проблемы.

– Ну что ты можешь поделать с тем, что Смерти больше нет, Купер?

И в самом деле – что он мог? Неужели только наблюдать, как все миры превращаются в дурдом? Толстяк скорчил кислую мину.

– Вообще-то я говорил о своей спине. Ты ее видел? Это же ужас какой-то.

Что-то сухое и теплое скользнуло по его руке. Опустив взгляд, он увидел, что Тэм взял его ладонь в свою.

– Я привык ко всяким ужасам.

Купер вздохнул, а Тэм опустил голову ему на плечо.

– Тебе стоило бы держаться от меня подальше, Тэм.

– Знаю. Вот только член тебе в рот.

– Если честно, я бы предпочел сейчас кофе. – Купер благодарно сжал теплую сухую ладонь бывшего пленника фей.

– А как насчет и того и другого?

Купер улыбнулся, а затем вновь нахмурился – его фантомный палец дернулся где-то там, среди далеких миров. Он думал о вивизисторах, соединявших его с новой королевой Семи Серебряных. Это никогда не кончится, не так ли?

И словно подтверждая эту его мысль, Алуэтт шагнула вперед и развернулась в нечто большее. Одним движением она разделила зерно своего тела и выросла, отращивая целые ветви новых органов чувств, улучшенных мыслительных способностей и талантов, недоступных бренной плоти. Глядя прямо на нее, Купер ощутил, как перемены изливаются из нее, подобно ледяной волне, когда эта странная женщина взорвалась внутренней энергией, превращаясь лишь в подобие человека. В тот момент, когда произошло преобразование в то состояние, которое Купер мог определить лишь как присутствие, он понял, что теперь ее зовут Шкура Пересмешника. А затем, когда облака красных волос обожгли пространство всей полнотой ее подлинной сути, он осознал, что она снова носит свое настоящее имя – Чезмаруль. Так много личностей для одного существа, везде сующего свой нос, – неужели все Первые люди настолько сложные? Эшер вроде нет, но можно ли сказать с уверенностью?

Но заговорила не Чезмаруль Красная Лента. Речь произнесла Прама, принявшая на себя обязательства княгини.

– Настали смутные времена. Умирающие больше не Умирают. Мы чувствуем на своих языках поднимающуюся желчь всех миров, но сейчас, пусть даже на пороге конца всего и вся, мы разделяем вместе мгновение покоя. В ожидающую нас годину нам может понадобиться память об этом дне; так раскройте свое сознание, чтобы ощутить вкус слез и молока, аромат витающих в воздухе лепестков, гул воды, изливающейся в море небес. – Она немного помолчала. Брызги водопада охладили лицо Купера. Воздух наполнился лепестками бархатцев и вишен. – Многие из вас в последние дни опасались того, что стали свидетелями конца всех миров. Но, боюсь, мы столкнулись лицом к лицу с чем-то куда более скверным. И все же есть лишь одно, что можно сказать о выпавших на нашу долю испытаниях: жизнь продолжается и мы все будем жить… По правде сказать, у нас просто нет другого выбора. Ведь умерла она.

Прама подождала, и Чезмаруль качнула головой в сторону погребальной ладьи. Красные кудри протянулись к трупу, подобно стилизованному изображению ветра. Полипы, росшие вдоль тела безымянной Первой, все еще тлели – они были настолько древними и огромными, что смерть не могла совладать с ними несколько дней, – но свет их ослаб. Прежде мерцавшие свечами, теперь они едва заметно пульсировали красным огнем.

Должно быть, когда-то это существо производило потрясающее впечатление.

– В мирах настоящие, последние похороны редки, но сегодня мы отдаем морю тело одной из наших мудрейших представительниц, одной из самых древних Первых. Мало кто родился раньше нее, и она была прародительницей всей расы эсров, основавших Неоглашенград. Также она стала и матерью Смерти, принеся себя в жертву и превратив свою плоть в источник той энергии, что даровала покой.

Задолго до появления Третьих людей и, может быть, даже до того, как возникли потерянные Вторые, эта безымянная героиня была заточена глубоко под землей в саркофаге из золота и света, и благодаря ее самопожертвованию древним удалось распечатать бутылочное горлышко бытия и открыть Последние Врата, проход в небытие. С ее Смертью этот путь закрылся для всех нас, и отныне мы все отданы на милость проклятию бытия.

Пока Прама вещала перед внимательно прислушивающейся к ней публикой, Купер отделился от общей толпы – Тэм был настолько поглощен тем, что сейчас говорилось, что даже не заметил этого, – подошел к краю ближайшего утеса и заглянул в бездну. Насколько хватало глаз, на сотни миль в любом направлении он видел разнообразные небеса – зеленые, оранжевые и даже черные, подсвечиваемые причудливыми созвездиями. Это и вправду было море из небес, так? Они наслаивались одно на другое.

Но зачем Чезмаруль выдернула Купера из его жизни? Что он такого знаменательного свершил? Не ему принадлежала честь победы над «Оттоком», или открытия Купола, или убийства Цикатрикс. Неужели он должен был стать просто свидетелем этих событий – или же смысл заключался в чем-то большем?