Шолох: Теневые блики (СИ) - Крейн Антонина - Страница 99

Это было очень непросто. По той причине, что все мои чувства врубили режим «ПАНИКА», когда я поняла, что мы втроем — кобылка Димпл, Полынь и я — начинаем растворяться в воздухе и ускоряться. Я еще не до конца определилась в том, что я хочу от жизни, но я точно знала, чего не хочу — умереть или же стать призраком! А именно призраками мы и стали. Скоростными, невидимыми миру призраками.

Мы с невероятной скоростью промчались по Министерской площади, мимо аллеи Страстоцветов, вдоль Луговых проулков, по Жженой площади, по площади Огненных Цветков, наконец — по мосту Ста Зверей, не всколыхнув и пера на плюмаже сонных стражей. Потом Димпл проскакала сквозь дворцовый лабиринт, проворно уворачиваясь от то и дело выскакивающей перед нами живой изгороди. По широкой дуге мы обогнули пруд, где две недели назад был найден труп Олафа Сигри. Просвистели вдоль покоев Лиссая (ах, Лиссай), и, наконец, затормозили у Храма Белого Огня.

Там наша плоть снова стала видимой. Я, дрожа от перевозбуждения, неловко сползла с лошадки, которой, кажется, все было нипочем. Полынь со стоном рухнул следом.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросила я.

— А ты как думаешь? Много знаешь людей, которые себя хорошо чувствуют, сотворив запредельное? А я этим уже неделю занимаюсь! — Огрызнулся он, потирая виски. — Пойдем внутрь. Если Дахху действительно самый сильный из ночной партии — молись, чтобы он был жив.

Я тяжело сглотнула и потопала вслед за куратором.

«Какого ж фига, — хотелось заорать мне, — какого ж фига ты, мистер прозрачная нога, не родил плана Б, раз такой умный? Даже у глупых книжных героев они есть, а ты вместо того сидел и праздновал победу! Какого ж фига рассчитывал на свою наживку, не потрудившись продумать остальные ходы?»

Стану самостоятельной Ловчей — никогда и ничего не оставлю на волю случая. Клянусь.

ГЛАВА 39. Проклятие, что ли

Сколь притягателен гнев в своей яростной силе!

Помни, однако, что столь же он глуп:

Разум включится, как злость обессилит,

Но ничто не развеет нашедшую мглу.

Из средневековой баллады

Майский день был полон неги и истомы. Клумбы перед Храмом Белого Огня источали удушающе-сладкий аромат роз и жасмина. Толстые шмели жужжали, нависая над бутонами, как Смотрящие нависают над задремавшими бродягами, и изучали их пристально, прежде чем решиться на контакт. Изумрудная трава напоминала море: она ходила волнами по вине настырного весеннего ветра. Прилив. Отлив. Снова прилив.

Вдалеке, на том берегу пруда, мне на мгновение почудилась фигура Лиссая в белой пижаме. Но нет — показалось. Никто, кроме этого видения, не тревожил покой этой части острова. Здесь были лишь бабочки и кролики, павлины и пчелы, круги на воде и искорки магических разрядов, отскакивающих от пальцев Полыни.

Куратор проскользнул в Храм через низенькую дверь для прислуги. Я сделала последний, самый опьяняющий глоток цветочного воздуха и ринулась за ним.

Мир вокруг тотчас заполнился прохладой и тишиной. Мы гуськом пошли по белокаменному коридору. Внемлющий шагал абсолютно бесшумно. В неверном свете редких ритуальных факелов, горящих даже днем (никакой экономии!), куратор иногда «мигал», на долю секунды растворяясь в воздухе.

Я, знаете ли, довольно часто вру. Не потому, что люблю это дело, а просто потому, что так случается. Иногда сказать неправду легче, иногда — быстрее. Иногда так и тянет преувеличить или преуменьшить красочности рассказа ради. А зачастую мне просто не нравится соглашаться с людьми — душа требует спора.

Так, несмотря на то, что я сурово отчитала куратора в кабинете, на самом деле я сгорала от любопытства: какая такая ерунда творится с Полынью? Где его ноги? Почему он мигает? И, небо голубое, откуда у него эта запредельная, как он выразился, магия?! Мои колени до сих пор тряслись после скоростной поездки.

Я глубоко вдохнула и выдохнула. Раз, другой. Сейчас это неважно.

Мы, между тем, дошли до конца коридорчика и оказались перед тяжелой бархатной портьерой. Давным-давно, в детстве, я была в этом храме. Поэтому я догадывалась, что за портьерой начинается основное помещение: огромный вытянутый зал с купольным сводом, круглые витражи окон, резные скамьи и разноцветные свечи. Необычные мраморные шипы, символизирующие постулат «сквозь тернии к звездам», выступали из дальней стены, напоминая пещерные сталактиты. Тяжелые чаши с ритуальной водой были подвешены на длинных цепях вдоль алтарного пространства. Колонны, напоминающие стволы деревьев, под диковинными углами убегали вверх, к своду, где со старинной мозаики на прихожан смотрели непроницаемые лица шести хранителей.

Полынь замер перед портьерой и обернулся ко мне. Приложил палец к губам.

— Ни звука, — беззвучно предостерег Полынь. Он замер, прислушиваясь.

Там, в помещении, раздались шаги — металлическое клацанье набоек по мраморному полу. Где-то задвинули засов, заскрипели ставнями — и вновь шаги. Затем раздалось пение.

Кто-то пел колыбельную лесную песню на языке древних пределов — о том, как по весне птицы пускаются в пляс, и облака расходятся на небе, о том, как поляны радуются каждой новой травинке, а сердце человеческое очищается после признания в грехах. Пел о том, как сладко найти прощение и насколько легче дышится после того, как скажешь правду, как в сердце твоем распускаются цветы. Почки берез набухают светло-зеленым цветом, дубовая кора уплотняется и свежеет, корни граба крепнут под землей…

Песня магически действовала на меня. Я будто засыпала, успокаиваясь и расслабляясь.

Голос поющего был знакомым.

— Это поет Дахху? — тихо спросил Полынь, выдергивая меня из сладкого сонного омута.

— Нет, — покачала головой я.

Куратор кивнул, а потом неожиданно рванул портьеру в сторону и бросился в зал. Я — за ним.

В дальнем от нас конце храма, посередине алтарной зоны, сияющей всеми оттенками золота, лежал Смеющийся. Лицо и обнаженный торс Дахху были покрыты порезами, штаны — порваны. И без того бледная кожа друга отливала мертвенно-зеленым. Дахху покоился на спине, руки раскинуты по сторонам. Шарф и шапка куда-то запропастились. Крупные шрамы на шее, седые волосы на макушке, которые друг так старательно прячет — все на виду. И тут же — синяки, насыщенные фиолетовые синяки. Наравне с порезами — свидетельства Ночной пляски. Какой кошмар.

Рядом с Дахху на корточках сидел мужчина в коричневом монашеском балахоне с капюшоном, скрывающим лицо. Мужчина пел, и звуки его песни снова чуть было не пленили меня. В руках у маньяка была малярная кисть, мокрая от черной краски, ведро с которой стояло тут же. Убийца рисовал этой краской странные закорючки на груди Дахху, слегка отстраняясь после нанесения каждой из них — будто бесконечно любовался проделанной работой. Краска маслянисто подблескивала на свету, ластясь и лоснясь, как живая.

Но вот треск отдернутой Полынью портьеры разорвал тишину, будто летний гром тихую ночь, и маньяк понял, что ему помешали.

Полынь сразу начал творить какое-то заклинание, разбегающееся серебристыми сполохами у него между пальцев. Сполохи собирались в сгусток жужжащей энергии над головой куратора, который с неумолимостью шторма поплыл вперед, разрастаясь вверх и вширь. Похоже на колдоваской улей.

Помню-помню. Горестная Кара Табахати. Старинное боевое заклинание, котором в годы учебы мне так и не удалось им овладеть, несмотря на все попытки.

Маньяк лишь мельком взглянул на улей.

А потом выхватил из рукава мантии длинный узкий кинжал и воткнул его в шею Дахху. И тотчас продолжил рисовать, уже не сильно заботясь о ровности мазков. Заклинание Полыни быстро набирало силу, шипя и треща на весь храм, я, вскрикнув, бросилась бежать к Дахху, но маньяк не дергался.