Расколотое королевство (ЛП) - Эйтчесон Джеймс - Страница 68

Сталь звенела в темноте, сталкиваясь со сталью; молчание ночи было разорвано криками и воплями, а я бросился к ближайшему валлийскому пони, неловко вскарабкался ему на спину, колотя голыми пятками по лошадиным бокам прежде, чем моя задница нашла седло. Холодный ветер жалил мое лицо и плечи, когда я, вцепившись в поводья, мчался по окружающим форт полям вдоль русла реки, пересекающей долину Матрафала. Однако, вскоре я услышал стук копыт за спиной, люди Эдрика бросились за мной в погоню. Я не смел оглянуться назад, чтобы посмотреть, как далеко они были, но с каждым шагом моего пони их крики становились все громче, и я понимал, что они приближаются. Их лошади были крепче и быстрее, и на открытой местности они должны были вскоре настигнуть меня.

Свернув с широкой дороги на речной равнине, я поднялся по склону холма к лесу, надеясь, что мои преследователи потеряют меня в ночи среди деревьев и кустов. Доверившись проворству и крепким ногам валлийской лошадки подо мной, я направился в самую чащу, ныряя головой вниз под толстыми ветками и с треском продираясь сквозь тонкие, морщась, когда они оставляли царапины на моем лице и груди. Я не знал, куда бегу, знал только, что мне нельзя останавливаться. Я скакал все дальше и дальше, погоняя лошадь, пока крики за моей спиной не стихли, а сердце не перестало биться с таким напряжением, но даже тогда я продолжал двигаться вперед, не позволяя себе расслабиться, переправляясь через канавы и ручьи, пересекая травянистые поляны, где пепел старых пожаров уже слежался в угольную корку, и уходил в холмы все выше и выше, пока наконец не выехал к другой долине. Подо мной бежала река, была ли она та самая или нет, я не знал. Хотя мы могли проходить здесь всего несколько недель назад, я не помнил этой страны. Конечно, ночь могла странным образом изменить местность, превратив ее из знакомой в неизведанную, но в глубине души я знал: голодный и замерзший, покрытый холодным потом и дрожащий от слабости, я заблудился во враждебном краю.

Единственная мысль придавала мне бодрости: если я не имею ни малейшего понятия, где нахожусь, то скорее всего то же чувствуют и Эдрик со своими хускерлами, так как эти земли за пределами Вала Оффы были для них так же незнакомы, как и для меня. В этом заключалась моя надежда, но поскольку это была всего лишь надежда, и я ни в чем не мог быть уверен, я поехал дальше, за неимением лучшего направления следуя вверх по долине и стараясь не выпускать реку из поля зрения.

Скоро моя лошадь начала выказывать признаки усталости. Я настойчиво понукал ее, но шаги становились все медленнее, пони спотыкался и наконец остановился совсем. Мне пришлось оставить его и идти дальше пешком. Где-то вдали лаяли собаки, а может быть, то была игра моего воображения. Тем не менее, я решил не дожидаться, чтобы узнать, чьи это собаки, а заставить мои ноги унести меня как можно дальше отсюда. Вскоре я вышел к новому ручью, но на этот раз вместо того, чтобы пересечь его, пошел вверх, борясь с быстрым течением. Если гончие Эдрика взяли мой след, мне надо было оторваться от них, и это был единственный способ, пришедший на ум. Острые камешки впивались в подошвы, когда я шлепал по пенистым водам, в некоторых местах дно было настолько неровным, что мне приходилось опираться на руки, чтобы не упасть. Гибель в лесу я предпочитал смерти от рук англичан, и эта мысль заставляла меня тащиться вперед шаг за шагом, постепенно поднимаясь в гору, пока в конце концов подъем не стал настолько крутым, что мне пришлось выйти из потока и выбраться на берег примерно в миле от того места, где я зашел. Оставалось только надеяться, что я сделал достаточно, чтобы запутать своих преследователей.

Я больше не слышал лая и уже за одно это был благодарен Господу. Мои силы давно иссякли, и я едва мог держать глаза открытыми. Начал моросить мелкий дождь, и я укрылся под широкими и низкими ветвями старого граба. Не успел я положить голову на землю, как провалился в сон.

Следующее, что я осознал, это были небеса надо мной, напоминающие перламутровую изнанку раковины. Голова моя была тяжелой, в висках пульсировала боль, каждый вздох царапал сухое горло. Дождь барабанил по земле, мои штаны промокли и прилипли к коже, я продрог до костей. Со стоном, еще не совсем понимая, как оказался здесь, я повернулся, чтобы посмотреть, что происходит. Мужчина и женщина стояли, глядя на меня: крепкий старик с сединой в волосах отвел в сторону ветку; его спутница, вероятно ровесница Леофрун, худенькая и какая-то полуголодная на вид, с испуганными глазами.

— Byw yw ynteu,[24] — сказал мужчина.

Он переглянулся с женщиной, которая была то ли его женой, то ли дочерью, трудно сказать.

Я собирался что-то сказать, но как только открыл рот, из глубины набухшего живота к горлу поднялся спазм, и все небольшое содержимое моего желудка изверглось на мокрую землю. Измученный, я закрыл глаза и рухнул вниз, моя шея больше не с состоянии была держать голову.

Смутно я слышал, как они о чем-то переговариваются, а потом почувствовал, что плыву по воздуху. Мужчина подхватил меня под руки и плечи, а женщина взяла за ноги, вместе им удалось пронести меня несколько шагов. У меня едва доставало сил шевелить пальцами, я оставил мысли о сопротивлении; все мое тело онемело от холода и усталости.

Не могу сказать, сколько прошло времени, прежде чем я понял, что мы больше не в лесу. Открыв глаза, я уже не видел покачивающихся над головой веток, не слышал шороха листьев на ветру и голосов птиц, перекликающихся друг с другом. Надо мной поднимались вверх почерневшие от сажи деревянные балки, и серело круглое отверстие в соломе, куда тянулись струйки дыма. В центре комнаты в обложенной камнями яме весело потрескивал костер; над ним на вертеле висел железный горшок, в котором булькало какое-то варево.

Меня укрывало грубое шерстяное одеяло, но под ним я был совершенно голым. Я лежал на тюфяке, набитом сухим папоротником, который в свою очередь был расстелен на деревянных досках, немного приподнятых над полом; в головах у меня стоял окованный по углам железом большой сундук, а у противоположной стены ближе к двери стояла широкая скамейка, на которой, ковыряя в зубах прутиком, сидела молодая женщина. Она смотрела на меня. Возможно, в лесу мои глаза сыграли со мной шутку, потому что теперь она казалась намного красивее. Не такая красивая, как Леофрун, должен сказать, но все же очень привлекательная. Когда я встретился с ней глазами, она улыбнулась и поднялась со стула, чтобы помочь мне сесть.

Я увидел мои подштанники, они сушились на скамье у огня. Пока женщина помешивала деревянной ложкой в горшке, я плотнее завернулся в одеяло, отчасти от того, что мне было холодно, а так же для того, чтобы скрыть мои бедра от ее взгляда, хотя, если она помогала меня раздевать, то, вероятно, все уже видела.

Скоро она вернулась с деревянной миской, в которой дымился какой-то отвар. От запаха пищи меня чуть не вырвало еще раз, но я смог сдержать бунтующий желудок.

— Yf,[25] — сказала она, встав на колени рядом со мной и протягивая мне миску.

Я взял ее трясущимися руками и плотно обхватил ладонями, чтобы на выронить и не расплескать вокруг. Среди мелко нарубленной смеси я разглядел капусту и лук-порей, и еще какие-то овощи, нарезанные так тонко, что трудно было разобрать, что там плавает.

Я поднес миску к губам и отпил немного, сначала осторожно, потому что жидкость была очень горячей. Не помню, была ли похлебка вкусной, может быть, мой язык отвык различать вкус пищи, но она показалась мне настоящим яством, потому что была первой нормальной едой, попавшей мне в рот после многих дней полуголодного существования.

— Спасибо, — сказал я, на мгновение позабыв, что надежда на то, что она понимает по-французски, была в лучшем случае незначительной.

— Annest wyf i, — сказала она, положив руку на грудь. — Annest. Paenwyssyditi?[26]