Вдовий мыс - Чизмар Ричард - Страница 6

Когда я дошел до дверного проема, то удивился, что в комнате было темно. Ведь минут за десять до этого, когда я проходил мимо, свет еще горел. Я подумал, что как только там услышат мои шаги, то перестанут читать текст и позовут меня, но этого не случилось. Шепот продолжался. Голос был женский, и теперь, когда я смог разобрать слова, у меня по спине пробежал холодок. Что бы за женщина ни пряталась там в темноте, она явно не прогоняла сцену: она разговаривала сама с собой.

Мне стало не по себе, но я просунул руку в дверной проем и включил свет.

И пришел в изумление, когда увидел, что в дальнем углу комнаты лицом к стене стоит Лидия Перл. Но шепот, несмотря на мое вторжение, не смолк.

Я позвал ее:

— Лидия? Прости, что побеспокоил.

Она не ответила. Я подошел ближе, сердце у меня забилось сильнее.

— У тебя все хорошо? — Я был уже почти рядом с ней.

Снова никакого ответа. Только этот безумный шепот, будто она спорила сама с собой. Лидия стояла неподвижно, свесив руки по бокам.

Когда я оказался достаточно близко, я, стараясь не спугнуть ее, тихо позвал ее по имени и нежно положил ладонь ей на плечо. Она вдруг развернулась и быстро, как гремучая змея, выбросила вперед руку, целясь мне в глаза. Я, пораженный, отступил, не давая ей приблизиться.

Ее лицо запомнилось мне лучше всего, оно и сейчас является мне во снах. Оно было перекошено от ярости. С губ свисала нить слюны. Зубы обнажены в оскале. Но хуже всего — глаза. Невероятно большие и не похожие ни на какие человеческие. Совершенно дикие, они горели невообразимой ненавистью. Эта девушка, с которой я был едва знаком, хотела меня убить, она была готова сожрать меня.

А потом все закончилось — так же быстро, как началось. Ее лицо расслабилось, руки опустились, она отступила, быстро заморгав, будто очнулась ото сна. Глаза будто бы обрели фокус, и она увидела меня. То еще, наверное, было зрелище. Она заплакала. Сказала: «Простите» — и выбежала из комнаты, задев меня, когда протискивалась мимо. Кожа у нее при этом, помню, была холодная как лед.

Позднее тем вечером, когда до моей гостиницы дошла новость о ее самоубийстве, я не был удивлен. Огорчен, но не удивлен.

Я никогда об этом не рассказывал и никогда больше не расскажу».

Согласно статье Уильяма Маршалла, журналиста «Вэрайети», Карлос Пенья, рассказывая эту жуткую историю, сжимал в руках четки и несколько раз крестился. А через полтора месяца после этого он умер.

Волею судьбы мне стало известно, кто вырезал инициалы «Д. К.» на стене моей комнаты. Я рылся внизу в стопке старых газет и судовых журналов, искал что-нибудь интересное по истории Вдовьего мыса и наткнулся на дневник.

Он был в потертой коричневой коже и в пятнах плесени, но, в отличие от прочего мусора, сохранился во вполне читаемом виде. На внутренней стороне обложки, написанное выцветшими, но еще достаточно четкими чернилами, стоит имя Дилейни Коллинз. Да-да, двенадцатилетней девочки из несчастного семейства Коллинз.

Первая запись была короткой и достаточно милой:

7 февраля

Меня зовут Дилейни. Мне 12 лет, и я живу на маяке в Бухте Харпера, Новая Шотландия, с мамой, папой и братом Стивеном. Мы переехали сюда почти год назад, и мне здесь нравится. Отсюда видно океан и деревья, и иногда кажется, будто я могу смотреть с этой высоты до самой бесконечности. Единственное, что мне тут не нравится, это лестница. Мама говорит, когда я подрасту и мои ноги станут длиннее, будет легче, но я не очень в этом уверена.

Привет еще раз. Последний час или около того я занимался тем, что делал заметки в блокноте и просматривал найденный дневник. Как и следовало ожидать, когда автор — двенадцатилетняя девочка, живущая в тесноте со своей семьей, большинство записей ограничивается поверхностными размышлениями и детскими жалобами. Вот для примера:

24 февраля

Стивен такой негодник. Он вонючка и вредина, но ему никогда не достается. Каждый раз выходит, будто это я виновата. Особенно когда папе не все равно. Я знаю, он всегда хотел, чтобы я тоже родилась мальчиком. А я иногда хочу, чтобы я была единственным ребенком.

И еще один пример поэтического изящества:

9 апреля

Джастин Эпплби такой кретин. Сначала говорит мне, что считает меня красивой и я ему нравлюсь. Потом рассказывает друзьям, что я никак не оставлю его в покое и что он меня ненавидит. И боится сказать мне это в лицо. Если скажет, я ударю его в нос.

Воистину юная невинность, леди и джентльмены. Не думаю, что найду в этом журнале что-либо полезное, но в любом случае это удивительная находка. Скоро обед, а потом будет еще один исторический экскурс, даже еще более вопиющий, чем тот, что был утром.

Я уже упоминал, что несколько раз слышал в этом безлюдном строении эхо шагов? Один раз ночью и еще два раза утром. Я вполне уверен, что мне не показалось, но если это действительно так, то что бы это могло быть? Неужели маяк Вдовьего мыса, после стольких лет, до сих пор оседает в этой каменистой почве? Или, может, суровый атлантический ветер ищет путь, проникая сквозь толстые каменные стены? Или голодные крысы рыщут в поисках пищи? Или это неупокоенные духи?

Честное слово, я не знаю, как это понимать. Я сидел, дописывал свои заметки, а потом решил, что мне не помешало бы немного свежего воздуха. Я оставил блокнот открытым на той странице, где остановился, и вышел на мостик минут на пятнадцать. Или от силы двадцать. А когда вернулся, то увидел кое-что неожиданное. За время моего отсутствия блокнот каким-то образом перелистнулся на следующую страницу, где еще не должно было ничего быть. Я обнаружил два слова, выведенные аккуратными печатными буквами:

МЫ ЗДЕСЬ

К черту все эти клише из ужастиков, ребята, но у меня уже мурашки по коже. Аж до костей пробирает. У меня нет этому никакого рационального объяснения. Хочется только, чтобы заработала камера и я смог это записать.

Ладно, пока у меня голова перестала идти кругом и я кое-как собрался с мыслями, давайте расскажу еще одну историю из славного прошлого маяка.

Не прошло и года с широко обсуждаемой, но оставшейся спорной гибели

голливудской старлетки Лидии Перл, как маяк Вдовьего мыса вновь оказался в центре внимания, когда исчезли две девятилетние близняшки, дочери магната недвижимости Харлана Эллингтона. Случилось это днем 7 июля 1986 года.

Мистер Эллингтон с семьей — женой Лоррейн, красивой и чопорной потомственной аристократкой, и дочерями, Катриной и Даниэллой, столь же замечательными, как их мать, — проводили лето в Бухте Харпера, чтобы быть ближе к брату мистера Эллингтона, который жил в соседнем Кембридже, а мистер Эллингтон мог осмотреть потенциальные объекты для вложений. В том числе давно заброшенное поле для гольфа на Каменистом мысу и большой участок, на котором располагался маяк.

По слухам, мистер Эллингтон оказывал непомерное давление на семью Паркеров, чтобы ему продали землю и он смог построить здесь закрытый коттеджный городок с лучшими видами на океан во всей Новой Шотландии.

Также из слухов следовало, что представитель Паркеров неоднократно отвечал Харлану Эллингтону, чтобы тот пошел к черту.

Но, несмотря на враждебные отказы Паркеров принять даже самые выгодные предложения, большинство жителей Бухты Харпера были чрезвычайно рады семье Эллингтонов. Многие объясняли это простым новошотландским гостеприимством, тогда как горожане с более пессимистичным складом ума утверждали, что местные просто почуяли запах немалых денег. Миссис Эллингтон приобрела известность большой транжиры в местных лавках и бутиках, а мистера Эллингтона ценили за щедрые чаевые, которые он раздавал во множестве пабов и ресторанов.