В тупике бесконечности (СИ) - Кельт Владимир - Страница 80

Он перевел взгляд на непроницаемое лицо Данилевича, четко произнес:

— Это была случайность… Вы ведь знаете, меня оправдали.

− Случайность? -- рассмеялся Стас Войкин. – Так же, как на мосту? А ты в этом уверен?

ЗАГРУЗКА…

Холод.

Сильный и всепоглощающий холод проникает под кожу. От него стынет кровь, леденеют внутренности. Тело дрожит. Он пытается растереть плечи и грудь руками, но теплее от этого не становится. Мокрая одежда на нем заиндевела, ткань хрустит под пальцами. Зубы стучат. Холодно.

Он находит в себе силы подняться и осмотреться. Он в каком-то тоннеле. Мрачный и длинный тоннель тянется, тянется, тянется… Слышен вой мотора холодильной установки, кое-где горят одинокие лампы, заключенные в проржавевшие решетчатые плафоны. Бетонные стены покрылись инеем, с покатого потолка капает конденсат.

Кап-кап-кап…

Холод.

Он смотрит под ноги: вода практически сразу замерзает, на ней видны странные узоры. Похожи на те, что Ира так любит показывать на голограммах. Он вспоминает название – марсианские глифы. Он ненавидит Марс и все, что с ним связанно, но все равно хранит в памяти информацию о проклятой планете.

С трудом ступая по обледеневшему полу, он идет вперед. Ноги в ботинках скользят на льду, приходится хвататься замерзшими пальцами за стену, чтобы удержать равновесие. Каждый шаг отнимает полжизни.

Крик прорезает тишину и отдается эхом в тоннеле. Он останавливается, прислушивается. Кричит женщина – истошно, надрывно. Ее голос полон боли. Ее крик мешается с его собственным, и он бежит вперед. Ноги скользят, он падает, разбивает нос об пол.

Холод снова побеждает.

Кровь течет по подбородку тонкой теплой струйкой. Он хочет ее утереть рукавом куртки, но не может – ткань вконец задубела. На его бровях и ресницах иней, зубы стучат так, что кажется давно раскрошились.

Ад − это не пламя. Ад − это лед.

Он идет дальше. Он вспоминает: тоннель – это гигантский холодильник, где когда-то складировали продукты на случай войны, а сейчас тут пусто. Теперь в темноте искусственной ночи бродит чудовище. Хищник – огромный, жестокий по своему нраву – тащит людей во мрак одного за другим, разделывает на филе и хранит свою пищу в холодильнике. Чудовище зовут Матиас Джонованни. Он точно помнит его имя, помнит, что должен его выследить. Должен остановить.

При каждом вздохе изо рта вырывается пар. Нюх обострился: пахнет морозом и свежепролитой кровью. Снова слышится душераздирающий женский крик. Он бежит на звук. Достает пистолет, сжимает рукоятку, с трудом снимает предохранитель и морщится от боли – кожа примерзла к стали. Он просовывает негнущийся палец под скобу и видит на своей куртке нашивку: «Бестужев Е.В. стажер». Он ищет здесь Юлю.

Холод неспособен перебить запах крови, он взял след и быстро нашел проклятое место. Юля распята на обледеневшем столе. Ее руки и ноги прибиты к столешнице большими ржавыми гвоздями, ее живот располосован. Матиас склонился над ней. Он ковыряется в молодой свежей плоти, аппетитно чавкает и что-то напевает себе под нос.

Матиас слышит его приближение. Чудовище не может этого не услышать.

Юля кричит от боли. Матиас хватает ее, буквально сдирает со стола, кровь хлыщет в разные стороны. Матиас прикрывается Юлей, как живым щитом.

− Отпусти ее! – собственный крик кажется Егору жалким писком. – Отпусти, чертов ублюдок!

− Только если расскажешь… − рычит Матиас и слизывает с виска Юли каплю крови.

− Что я должен рассказать?! – не понимает он. Пистолет в руке дрожит.

− Где артефакт? Как выйти на «Анти-ген»?

− Отпусти ее! – голос срывается на визг.

− Говори, − приказывает Матиас. – Ты ведь знаешь, что будет потом. Ты выстрелишь в меня, но попадешь в нее… Хочешь пережить все снова? Говори!

Ему незачем говорить. Он уже знает, что это конструкт. Он помнит, что сделал, почему Юля погибла за день до назначения, и почему он больше не стреляет боевыми патронами.

− Ну же! – ревет Матиас. – Отвечай на вопросы!

− Катись к черту, − шепчет он и приставляет пистолет к собственному виску. Выстрел.

ЗАГРУЗКА…

В этот раз после возвращения болело все тело: голова, руки, ноги, даже кончики волос − и те ныли. Егор кое-как открыл глаза, к лицу льнуло что-то прохладное, не сразу он понял, что это кислородная маска, а сам он лежит на медицинской кушетке.

− Кризис миновал. Состояние стабильное, − сказала доктор, и повернулась к нему, чтобы отсканировать биочип. – Вам легко дышать, Егор?

Бестужев кивнул. Тогда доктор сняла с него маску, в нос тут же ударил едкий запах медикаментов и дезинфектора. Окинув взглядом палату, Егор пришел к выводу, что он не в больнице, а в медицинском отделении Комиссариата, потому как на окне была решетка, дверь бронированная, снаружи, скорее всего, приставлена охрана. В палате кроме доктора находились Кротов и Данилевич. С протяжным стоном Егор откинулся на подушку, одноразовая пижама на нем зашелестела, как бумажная.

− С ним можно говорить? Мозги не сварились? – с усмешкой спросил Кротов.

Доктор покачала головой.

− Такие погружения опасны. Не знаю, что случилось в виртуальной реальности, но мы с трудом его вернули. Не надо давить. Говорю это как врач.

Комиссар Данилевич улыбнулся, посмотрел на врача из-под прямых черных бровей:

− Не волнуйтесь, доктор, ничего с пациентом не станется. Мы просто немного поговорим. Оставьте нас.

Окинув его недоверчивым взглядом, врач вышла. Комиссар обернулся к Егору:

− Бестужев, ты совсем спятил? – рявкнул он. – Зачем было выносить себе мозги?!

− Потому что я не буду играть в ваши игры. Обломитесь. Или действуйте по закону, или вообще ничего не получите.

− Что? Надоело терпеть боль, Егор? – развязно спросил Кротов. – Ты можешь это прекратить. Физические и душевные терзания можно остановить. Скажи нам то, что хотим знать, и все закончится. Поверь.

− Вам мало стандартного конструкта? – хмыкнул Егор. – Теперь вы ковыряетесь в моем подсознании и пытаетесь выудить то, что меня сломает? Хрена с два. Повторяю для тупых: я требую соблюдения своих прав. Я должен надеть белое и доказать свою невиновность в Белой комнате. Так гласит Закон.

Комиссар прицокнул языком:

− Нет, Бестужев. Для таких, как ты – для убийц и террористов, ставящих под угрозу жизни граждан Федерации, закон меняется, ужесточается. Подумай о сделке. Советую как комиссар.

Он хотел еще что-то добавить, но спокойствие медблока нарушил визг сирены − сработал сигнал тревоги. Данилевич и Кротов встревожено переглянулись и, не сговариваясь, выскочили из палаты. Оставшись в одиночестве, Егор попытался встать с койки – вышло с трудом. Его шатало от лекарств, босые ступни холодила напольная плитка, а правая рука оказалась пристегнута наручником к поручню кушетки.

− Вот дерьмо… − пробормотал Егор и хорошенько дернул руку. Пластик впился в плоть, содрав кожу до крови. Еще рывок. Еще и еще. Наконец, поручень не выдержал и с грохотом отлетел в сторону.

Обшарив шкаф, он не нашел своей одежды. Конечно, откуда ей взяться? Его уже списали, лишили всех прав и надежды себя оправдать. Они его похоронили.

В коридоре послышался крик и рокот выстрелов, что-то громко ухнуло. Зазвенело бьющееся стекло. Егор напрягся всем телом, готовясь к любым неожиданностям, автоматически выкинул руки в стороны, ощущая жар биометрических пластин… Да только оружия рядом не оказалось. Что ж, рефлексы всегда идут вперед мыслей, значит ЦНС не пострадала после жесткого погружения в виртуал.

С грохотом открылась дверь, и в палату ворвались двое вооруженных мужчин. Егор было кинулся, чтобы занять укрытие за кушеткой, но вдруг узнал одного из них.

− Михей? – удивился он. – Какого черта?

Лопоухий усмехнулся.

− Некогда трепаться, Бестужев, надо сваливать. Собирай вещички.

С этими словами он бросил Егору дробовик. Поймав оружие налету, Бестужев отметил, что чувствует себя куда спокойнее и увереннее, с души будто камень упал. Они его не бросили. Антигеновцы пришли за ним, это они устроили переполох, чтобы вытащить его из пекла.