Список Мадонны - Форан Макс - Страница 81

Баркасы достигли своей цели, и Бернарду было почти не видно, как их живой груз перегружался на длинную плоскодонную баржу. Полчаса спустя, когда это неуклюжее судно начало подниматься вверх по реке в направлении Сиднейской бухты, Бернард Блейк исчез.

Было уже близко к полудню, когда баржа медленно зашла в широкий мелководный залив. Был отлив, обнаживший темно-коричневый ил отмелей и переплетенные корни непроходимых мангровых зарослей. В залив выступал длинный, примитивно сколоченный мол, за которым на берегу стояла группа британских солдат рядом с телегой, запряженной двумя волами. Патриоты с трудом выбрались на берег, некоторые из них перекрестились, когда их ноги впервые ступили на землю их изгнания. Отсюда не было пути назад. Вокруг них и дальше по реке на север простирался однообразный темно-зеленый пейзаж. Все выглядело суровым, негостеприимным, незнакомым, за исключением проклятых красных мундиров и жестоких людей, носивших их.

Когда пожитки патриотов были уложены на телегу, они выстроились за ней и под неусыпным наблюдением охраны побрели по неровной дороге, которая вела в глубь суши в сторону от илистых отмелей и причального мола. Мартин чувствовал неустойчивость в ногах. Он не раз спотыкался о корни деревьев и падал, проваливаясь коленями в мягкую коричневую землю. Было душно, в воздухе не было ни малейшего дуновения ветерка. Люди обливались потом, когда, выйдя из буша, оказались у большого квадратного строения. Мартин поежился, увидев четыре грубо сколоченных барака. Там, должно быть, им и предстояло жить. Строения стояли в грязи, как унылые часовые. В воздухе висел резкий илисто-рыбный запах. Это был новый мир, за тысячу миль от ниоткуда, пахнувший по-своему, окруженный пестрой зеленой стеной, стоявшей сырой неподвижной массой в спертом воздухе. Лагерь Лонгботтом! Отсюда нет выхода! Мартин вздрогнул. Земля тысячи скорбей! Когда ее начали называть так на судне, он думал, что это преувеличение, но сейчас он ощутил, что все эпитеты, которые изгнанники давали этой земле, внезапно оказались ужасной правдой. Он быстро моргал, чтобы сдержать слезы, совсем не замечая, что снова пошел дождь.

На берегу Сиднейской гавани вперемежку стояли старые и новые дома. Было очевидно, что их строили так, как душе угодно. Недавно сооруженные склады, новые пристани, временные молы и убогие лачуги боролись за место поближе к воде. Бернард Блейк постоял на каменном возвышении между двумя причалами сразу к востоку от гавани. Когда возвращался к старому ирригационному каналу, он прошел мимо двух женщин-аборигенок, сидевших на корточках и жаривших рыбу на раскаленных углях в сырой ямке. Одетые в смешные грязные длинные платья, доходившие до лодыжек их босых ног, они без всякого интереса посмотрели на него.

Вскоре высокие корабельные мачты оказались у него за спиной, и он очутился в нижней части Джордж-стрит, откуда направился к жилищу священников за новой церковью, которая выросла рядом с ужасной дырой, называемой ботаническим садом. До недавнего времени это место было скоплением пыли, а теперь превратилось в топкое болото. Перед Бернардом открылась картина сморщенных от солнца растений, утонувших в воде. Это было типично для этих мест. Как и эти женщины-аборигенки. Грязные существа из каменного века, черные и примитивные, особенно вблизи респектабельных английских домов, где, по доброй британской традиции, в полдень на стол подавали чай с кексами. Блейк остановился и взглянул на дома, в беспорядке разбросанные по берегам голубой бухты. Да, это на самом деле было то место, где уживались крайности, позволявшие смягчать рукотворное уродство диким великолепием природной красоты, очиститься от плодов раздутого постыдного невежества. Но самым характерным для этого места была податливая гибкость, которую идиоты, присланные сюда как раз для поддержания порядка, превращали в полную анархию. И именно поэтому, несмотря на отвращение и раздражение, Бернард Блейк чувствовал себя в Сиднее вполне по-домашнему.

Когда он прибыл сюда поздним летом 1839 года, он был испуган примитивностью Сиднея. Немощеные дороги назывались здесь улицами. Они были проложены без всякого смысла, подобно козьим тропам. Эти дьявольские создания бродили повсюду, удовлетворяя свою ненасытность. Несмотря на то что гостиница «Ройал», две протестантские церкви и губернаторская резиденция придали месту некий налет цивилизованности, ему все еще не хватало стабильности. Военные казармы с их низкими крышами, открытые веранды с вульгарными колониальными вывесками и даже могилы за почтой с куполом синагоги, нависшим над ними, напоминали ему заброшенное кладбище в какой-нибудь мусульманской стране. Полдинг однажды сказал, что Сидней напоминает ему типичный английский портовый город. Если это соответствовало действительности, то он был рад тому, что так и не побывал в Англии.

Ничто здесь не напоминало ему о Генуе, не говоря уже о старом аристократизме. Здесь не было даже намека на какую-либо утонченность. Сидней был грязным городом, неопрятным до крайности, стоило вам только миновать сравнительно новые кирпичные дома с изгородями, увитыми геранью. Район прибежища порока, известный как Рукерис, тянулся от Сиднейской гавани до порта Дарлинг. В сравнении с жалкими лачугами и грязью, царившими на этой узкой полоске земли, бедные кварталы Рима выглядели вполне респектабельными. Единственным местом в Сиднее, вызвавшим интерес у Бернарда, был рынок. Огромный выбор цветов, фруктов, овощей и всякой всячины, расхваливаемой на полудюжине языков и наречий, свидетельствовал не только о жизненной силе, но также и о потенциальном плодородии этих мест. Сидней был грубым городом. Он был безобразен. В нем не было уважения и было мало чести. Но он весь кипел от неугомонной энергии. Он был той подлинной пустыней, откуда должна была появиться Ламар. Каждый раз, когда бесполезность его собственной жизни набрасывалась на него ночью подобно рою черных мух, он думал о Ламар. Новому порядку суждено было начаться здесь, где еще не были совершены ошибки, где незавершенности могла быть придана правильная форма, где вольнодумцев можно было превратить в мучеников.

Он пробыл в районе Рукерис до полудня, навещая его страждущих обитателей: преступников, свободных людей без денег и надежды на будущее, незамужних женщин и нагулянных ими чумазых детей, парней и девушек из Карренси, проклинавших свое туземное происхождение с той же силой, с какой они презирали англичан, с превосходством относившихся к ним. Бернард Блейк проклинал это место, но постоянно приходил сюда. Порой он провожал взглядом надушенных шлюх, но чаще внимательно всматривался в тощих, как тростник, существ, одетых в оборванные юбки и исчезавших из виду с его появлением. Он терпел их испуганное молчание, плохо скрытую подозрительность и даже трогательные жесты благодарности, которые были всего лишь свидетельством грубого стремления к выживанию, которое не стоило ни страха, ни симпатии. В лучшем случае все эти люди были рабами добропорядочных идиотов, потерявшими ориентиры и волю в поисках надежды. И все же Ламар могла появиться на свет в этой безысходности, подобно прекрасной бабочке, вылезающей из куколки, живущей в грязи. По крайней мере, он надеялся на это тогда, когда впервые оказался в лачугах этих несчастных и встретился там с их дочерьми. Но он не нашел ничего, кроме похоти, страха и, более всего, бесцельности жизни. Он понимал, что пугает их, но не обращал на это внимания. Он чувствовал, как они преклонялись перед его белой сутаной и избегали взгляда его темных глаз. Страх зачастую вызывает высшую степень уважения.

Но ему нужно было проводить там какое-то время, читать проповеди и совершать бессмысленные обряды. Здесь, в Рукерис, как и повсюду в этой анархической стране, Бернард Блейк практиковал выдуманный им самим бойкий ритуал. Вместо положенных на литургии молитв он произносил ничего не значившие фразы по-латыни. Однажды, отпуская грехи мелкому воришке, он по-арабски процитировал Коран. Он полностью заменил выдумкой все свои религиозные обязанности. Он дремал во время исповеди, тихим замогильным голосом вещал людям, потерявшим способность двигаться, о целительной силе чудесных вод, внушал больным беременным женщинам, что плодородие равно святости, и рассказывал о небесных пиршествах семьям, у которых желудки сводило от голода.