Список Мадонны - Форан Макс - Страница 42

Он сел и с ожиданием посмотрел Ламбрусчини в лицо. Его аргумент был убедителен. Он понимал это. Конечно, он не мог рассказать человеку, стоявшему над ним, о том неприятном чувстве, которое он испытывал, когда речь заходила о женщинах. Ему понадобилась каждая унция решимости, имевшейся у него, чтобы пережить встречу с Марией Бальбони. Нет, о чуде с женщиной не могло идти и речи.

Он вынужден был напрячься, чтобы услышать, что Ламбрусчини заговорил с ним.

— Возможно, вы и правы, святой отец. Но есть и другая сторона вопроса. Лечебная сила минеральной воды не духовна сама по себе. Мы должны будем представить ее чудесные свойства через какую-то личность. Отметьте себе, что это может быть сделано. Но это отнюдь не просто. С другой стороны, ничего не подозревающий живой символ прямого контакта с божественностью уже проявился независимо от того, что мы могли бы придумать. С правильным переводчиком, который мог бы вести ее, эта девушка могла бы стать заместительницей самой Богоматери.

Ответ Бернарда Блейка говорил более о его опасениях, нежели выдавал беспокойство, которое он на самом деле испытывал. Он придал своему голосу уверенность:

— Только если у нее довольно необходимых для этого качеств. Достаточно привлекательности, чтобы соответствовать тому, чего от нее ожидает народ, достаточно простоты, чтобы не понимать этого, и, что самое главное, присутствие таинственной силы, чтобы изменить себя саму. — Он рассмеялся, прежде чем продолжить: — Женщина, одной ногой стоящая на земле, а другой — на небесах. Где же будет ее сознание, ваше высокопреосвященство? Нет, идея с минеральной водой мне более по душе. Здесь все факторы у нас под контролем.

Ламбрусчини внимательно изучал лицо Бернарда, стараясь прочесть на нем значение слов, сказанных молодым священником. Внезапно его голос зазвучал примирительно:

— Потерпите немного, святой отец. Ваша минеральная вода никуда не убежит, и мы воспользуемся ею, если будет необходимо. — Он повертел в руке простое распятие, висевшее у него на шее. — Я верю в чудеса, отец Блейк, даже если вы в них не верите. У меня есть сильные предчувствия по поводу этого случая, и сегодня я много молился. Поезжайте и обследуйте эту девушку. Может быть, там ничего нет. Но помните одно, святой отец, — Ламбрусчини наставительно покачал пальцем, — люди, а не источники воды, движут Церковью. А теперь отправляйтесь и найдите божественный знак.

— А если я найду?

— Тогда можно считать, что мы начали.

— А если нет?

— Это будет зависеть от вас, не так ли? У меня такое чувство, что вы найдете то, что вам нужно найти. Пресвятая Дева является протестантке из северных стран. Если все сказанное о девушке окажется правдой и ей действительно являлось то, что не являлось этой Бальбони, и если мы будем очень тщательны во всех наших шагах, мы еще сможем повернуть течение в нужную нам сторону. Это стоит того. Два месяца, святой отец. У нас чуть больше двух месяцев до конгресса с Францией и Австрией. — Он в упор посмотрел на Бернарда. — Одно из двух, святой отец: либо выиграем, либо проиграем. Это игра. — Он холодно улыбнулся. — Для нас обоих…

Бернард не ответил. Неопределенность слов Ламбрусчини мешала ему говорить. Он не смог ничего ответить, поскольку что-то сжало грудь и нечто сильно застучало в висках.

Он был молод и хорошо одет, но дорогая одежда сидела на нем как-то неуклюже, словно была с чужого плеча. Он шел в сумерках по Виа Кресченцио в направлении Пьяцца дель Рисорджименто, засунув руки в карманы хорошо сшитого хлопчатобумажного пиджака. Несколько минут спустя он прислонился к двери и оглянулся, осмотрев погружавшуюся в темноту площадь, прежде чем продолжил движение. Он сделал круг за пристройкой к музею Ватикана, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, потом прошел по зеленому газону перед большим прямоугольным зданием из камня и кирпича. Трава под его ногами казалась мягкой. Он вошел в здание через незакрытую заднюю дверь. Поднявшись по двум лестничным пролетам, он остановился на первой площадке, отдышался и прошел вперед по неосвещенному коридору. Наконец он нашел нужную ему дверь. На ней было написано: «Только для частного пользования. О ключе справиться у секретаря». Он потратил несколько секунд на то, чтобы поправить одежду и привести в порядок свои светлые волосы. Затем он стукнул в дверь четыре раза: два тихо и два громко. Дверь открылась ровно настолько, чтобы высунувшаяся оттуда рука смогла затащить его в комнату. И немедленно был заключен в объятия. Он ощутил требовательные горячие губы на своем лице, крупное тяжелое тело потащило его к кушетке в центре комнаты. Он закрыл глаза и ничего не видел. Даже когда почувствовал, как неуклюжая рука на ощупь вытаскивает ремень и стягиваег с него брюки, им не было произнесено ни слова. Потом, когда голова оставила его лицо, чтобы скользнуть к промежности, он скорее угадал, чем услышал фразу, произнесенную с чувственным жаром:

— Игнаций, любовь моя!

Он зажмурил глаза так плотно, как только мог. Чтобы заставить свою плоть в паху подняться, он с отчаянием представлял себе прекрасного Ахмета. И хотя этот язык был не таким нежным, как у Ахмета, а зубы причиняли больше боли, он победно улыбнулся, почувствовав сладкое возбуждение, и, видя мысленным взором улыбающееся с потолка лицо Ахмета, кончил.

По завершении всего Альфонс Баттист лег на кушетку и наблюдал, не отрывая глаз, как молодой человек одевался. Пятно слюны так и осталось в уголке его рта.

— Ты должен был прийти прошлой ночью, моя любовь. Прошла уже неделя.

— Альфонс, ты такой безрассудный. — Сказано это было обиженным тоном, а полные губы говорившего надулись еще больше. — Ты не понимаешь, как это трудно для меня. — Его глаза не отрывались при этом от зеркала. Секунду спустя он уже понял, что ему придется заплатить за сказанное.

Выражение лица Альфонса Баттиста стало жестче, а из голоса исчезли все ласковые нотки:

— Теперь это уже не имеет значения, Игнаций. Если ты не приходишь, то и не получаешь награды. Так вскоре ты снова можешь оказаться в лачуге и спать на груде тряпья. Когда-то ты назвал это чудом. Но у всего есть своя цена, моя любовь. Даже у чудес.

Игнаций ничего не ответил. Лицо в зеркале смотрело на него, еще красивое, но более опухшее, чем всегда. И узкая талия, которую так любили обнимать смуглые матросы своими мозолистыми руками, становилась толще. Да, ему нужно следить за собой. Альфонс Баттист, возможно, и был самым отвратительным из всех его любовников, но он платил по счетам. Без него не было бы этой красивой одежды, вина, прекрасной комнаты, которую он называл своей, и монет, так приятно звеневших в его карманах.

Игнаций подошел к кушетке, где лежал Баттист. Он встал перед ним на колени и погладил по щеке.

— Альфонс, ты знаешь, я люблю тебя больше всего. Пожалуйста, будь ласков со мной. Я заплачу, если будет иначе.

Казалось, это понравилось толстому священнику. Игнаций уже собрался упомянуть о нехватке денег, когда Баттист сам заговорил об этом. Игнацию не следовало беспокоиться. У него будет столько денег, сколько понадобится для путешествия: поездки, которая, как это ни грустно, разлучит их на месяц, а может, и того больше.

— Я не понимаю, — сказал Игнаций, качая головой.

— Здесь нечего понимать, мой прекрасный дружок. Ты просто поедешь туда, куда поедет еще один человек, а потом расскажешь мне о том, что он делал. Но, Игнаций, — Баттист поднял свою пухлую руку, — он не должен знать о тебе. Следуй за ним молчаливо, но наблюдай за всем. Когда он доберется до того места, куда следует, ты станешь писать мне каждую неделю. А по возвращении повторишь все, что вспомнишь. Все. После этого я буду щедрым, а ты — благодарным, и мы оба будем счастливы.

— Этот человек — кто он и куда направляется? — Игнаций уже представлял себе поездку в Париж. Возможно, этот человек привлекателен.